В «Кармилле» (1872) Шеридана Ле Фаню вампирша-лесбиянка, давшая свое имя новелле, под видом гостьи поселяется в замке знатного семейства[854]. Лаура, дочь хозяина, очарована загадочной девушкой, хотя ее ласки (порой откровенно гомосексуальные) вызывают у нее смешанные чувства. Киновед Барбара Крид, анализируя одну из экранизаций этой новеллы, заявляет, что Кармилла наводит ужас не только тем, что превращает своих жертв в живых мертвецов, расхаживающих по ночам, но еще и тем, что «грозит обольстить дочерей патриархальных семейств, чтобы те отказались от отведенных им приличиями гендерных ролей»[855]. По мнению Крид, объединение вампирских и лесбийских качеств — «удачный ход, потому что и вампирши, и лесбиянки фигурируют в народной культуре как сексуально агрессивные женщины»[856]. Такое толкование представляется правдоподобным, и здесь мы применим схожий подход к литературному образцу. Однако, как будет показано, это отнюдь не означает, что автор текста хоть в какой-то степени становится на сторону вампирши.
Кармилла — противница не только всего патриархального вообще, но и, более конкретно, христианского уклада. Как и большинство вампиров, она питает сильное отвращение к христианству. Услышав, как поют погребальный гимн, она грубо замечает: «Разве ты не слышишь, как это неблагозвучно?»[857] Она никогда не спускается по утрам к столу, когда хозяева дома читают молитвы[858]. Потом в замок приезжает друг семьи, генерал Шпильсдорф, чью дочь уже погубила Кармилла, и предлагает взглянуть на череду последних странных событий с точки зрения религии. Он спрашивает: «Как Небеса терпят столь чудовищное потворство злым страстям ада?»[859] История заканчивается тем, что Шпильсдорф, знатный отец Лауры, священник, пристав и два врача выкапывают тело Кармиллы из могилы, обезглавливают его и втыкают в сердце вампирши кол. Чтобы искоренить зло, воплотившееся в демонической женщине, понадобились все основные представители патриархального строя: отец-аристократ объединяет силы с отцом-военным, с мужчинами от церкви, государства и врачебного сословия[860]. Мятежная и демоническая Кармилла — женская сила, и, во многом подобно Кларимонде, она являет собой противоположность «приличной» пассивной женственности, а заодно и мужской праведности христианства. Потому-то, чтобы одолеть эту силу, требуются набожные и стоические мужчины.
Несколько исследовательниц увидели в вампирше Ле Фаню нечто более сложное, чем просто ужасное чудовище. Например, Джина Уискер доказывала, что Кармилла — персонаж, более грозный в глазах читателей-мужчин, «но, пожалуй, не столь опасный — в глазах женщин»[861]. Кэрол А. Сенф отмечала, что Лаура жила, по сути, в заточении и тосковала по страстям и возбуждению[862]. Пожалуй, это томление по сильным чувствам, которое отметила Сенф, — неплохая отправная точка, от которой можно оттолкнуться, чтобы понять, что же такое пыталась сказать Кармилла Лауре в их загадочном диалоге о смерти. Кармилла говорила, что девушки — «лишь гусеницы, пока они живут на этом свете, а когда наступает лето, они превращаются в бабочек». Под летом здесь, вероятно, подразумевается смерть, которая ведет к освобождению и к новому существованию, уже в вампирском виде, когда женщины больше не прикованы к домашнему семейному заточению[863]. Так, по крайней мере, могла смотреть на существующий порядок вещей вампирша. Силы же добра, изображенные в новелле, да и сам ее автор (что вполне очевидно), конечно же, смотрят на все совершенно иначе. Еще здесь, пожалуй, можно усмотреть параллель с домашним заточением более ранних готических героинь — например, Иммали из «Мельмота Скитальца», — хотя предполагаемая освободительница, какой желала стать Кармилла, здесь изображена откровенно инфернальными красками.
