В самом начале повести нам сообщается, что текст, представленный далее, взят из бумаг уже умершей Лауры. На последней странице она пишет, что ее подруга-вампирша не оставила ее окончательно, несмотря на все меры предосторожности, предпринятые ее защитниками-мужчинами, и что ей часто «мерещатся за дверью гостиной легкие шаги Кармиллы»[864]. Как знать, от чего умерла Лаура? Уж не люциферианская ли лесбиянка унесла ее жизнь — или, если взглянуть на дело иначе, освободила ее от унылого существования, избавила ее от оков патриархального быта, увела ее к некой более полной и свободной жизни? Впрочем, в самом тексте нет никаких слов одобрения в адрес вампирши, так что подобное толкование подкрепить нечем. Поэтому мнение, например, Уильяма Видера о том, что эта повесть «оспаривает литературные и общественные условности и стоящие за ними нравственные установки», звучит неубедительно[865]. Пусть Кармилла изображена как революционный, демонический персонаж, автор не выказывает «ни малейшей симпатии к дьяволу». Эту симпатию мог вынести оттуда разве что сам читатель, потому что, хоть рассказчицей выступает Лаура, повествование совершенно недвусмысленно ведется с традиционных христианско-патриархальных позиций. Можно также заметить, что сам Ле Фаню был убежденным тори, состоял в Ирландском столичном консервативном обществе и публично выступал с пламенными речами в поддержку соответствующих идей[866]. Однажды его даже назвали «литературным вожаком молодых консерваторов»[867]. Таким образом, усматривать в «Кармилле» прославление демонической женственности как освободительной силы значило бы грешить против истины еще и с биографической точки зрения.
Хотя «Любовь мертвой красавицы» и «Кармилла» являются бесспорной классикой вампирского жанра, самым популярным произведением о вампирах, своего рода хитом, до сих пор остается «Дракула» (1897) Брэма Стокера. Он пользовался таким бешеным успехом, что говорили даже, будто по количеству читателей во всем мире он уступает первенство лишь Библии (и потому мы будем исходить из предположения, что сюжет романа настолько хорошо известен, что нет смысла излагать его основные линии)[868] [869]. Пожалуй, это отдает легким преувеличением, но в том, что со временем роман явно стал чем-то бóльшим, чем обычный литературный текст, никаких сомнений быть не может. Джеймс Б. Твитчелл пишет, что роман Стокера стал «литературным произведением, которое вывело вампира из литературы и вернуло его в фольклор»[870]. Дэвид Пантер, обычно весьма осторожный в использовании ярлыка «миф», уверенно говорит, что «Дракула» обрел-таки этот редкий (для литературного текста) статус[871]. Еще его называли «наиболее пропитанным религией популярным романом своего времени», что подводит его еще ближе к мифу — в более узком смысле слова[872]. Книга имела успех уже после первой публикации и получила очень хорошие отзывы, но все же не стала настоящим бестселлером и не озолотила Стокера. Однако раскупалась она неплохо и потому постоянно переиздавалась, благодаря чему с момента своего появления все время оставалась в поле зрения западной культуры[873]. Мы бы предположили, что эту книгу могли воспринимать как своего рода (более или менее) светское популярное культурное продолжение освященных временем христианских тем и мотивов, касавшихся грешных женщин, которые предались Сатане. И в таковом качестве эта книга во многом способствовала живучести подобных представлений и их господству даже за пределами религиозной сферы.
