Инфернальный феминизм полностью

В «Дракуле» часто видят отражение различных тревожных мыслей того времени, когда он был написан, и кое-кто считает, что «отчасти замысел романа состоял в том, чтобы представить, зримо воплотить и затем истребить вполне определенную совокупность тогдашних страхов»[874]. О том, что сам Стокер, приступая к написанию романа, действительно ставил перед собой подобную дидактическую задачу, свидетельствуют слова, сказанные им в интервью British Weekly в июле 1897 года: «Полагаю, что каждая книга подобного рода должна содержать какой-то урок». Но потом он добавил: «Я предпочитаю, чтобы читатели делали выводы сами»[875]. Напряженные споры о том, в чем же состоит этот урок, ведутся как минимум с начала 1970‐х годов. Когда речь заходит о своевольных женщинах-кровопийцах в «Дракуле», в подобных спорах обозначаются две противоположные точки зрения. Салли Дж. Клайн и другие доказывали — весьма убедительно и с твердой опорой на биографические данные, — что стокеровские вампирши — злая карикатура на феминисток XIX века. Им в романе противопоставлены «приличные» женщины, которые послушно играют предписанную им роль «домашних ангелов». Между тем, согласно другой позиции, которую отстаивали, среди прочих, Кэрол А. Сенф и Стефани Деметракопулос, сам Стокер являлся убежденным феминистом. По мнению Сенф, его вампирши — «феминистский ответ женщинам, согласным на роль красивых безделушек и никчемных паразиток»[876]. Стокер, утверждает она, опрокидывает «традиционные представления об отношениях между полами», а также «общепринятые культурные понятия о роли, отведенной женщине в обществе»[877].

Независимо от того, действительно ли Стокер изображал своих вампирш так, чтобы в них увидели некий похвальный образец, или же нет, их в любом случае можно счесть «сатанистками», питомицами Сатаны, в силу отношений, которые связывают их с демоническим заглавным героем романа. Дракула все же не сам переодетый дьявол, но он наделен множеством дьявольских черт и выполняет в сюжете очень похожую функцию, что во многом роднит его с Мельмотом из одноименного романа. Вымышленное имя, которое он принимает в Лондоне, — граф де Виль (de Ville) — более чем прозрачно намекает на его связь с дьяволом (Devil), как, впрочем, и его настоящее родовое имя («Дракула» — это уменьшительная форма румынского слова, обозначающего дракона или же дьявола)[878]. К тому же другие персонажи романа не раз связывают или сравнивают его с Сатаной. Еще это проявляется и на структурном уровне, где Дракула демонстрирует вывернутые наизнанку многочисленные характерные признаки Христа[879]. Кроме того, в описании его внешнего облика очень многое заимствовано из традиционных изображений Князя Тьмы[880]. Освященные временем условности готического жанра требовали, чтобы антигерои наделялись чертами мильтоновского Сатаны, и их мы тоже находим в Дракуле[881]. Возможно, все это как-то влияло на восприятие этого персонажа читателями, знакомыми с романтической рецепцией мильтоновского Люцифера и с неоднозначными готическими героями-злодеями вроде Мельмота, — хотя этому предположению и суждено остаться догадкой: в источниках того времени мы не нашли никаких указаний на чьи-либо симпатии к Дракуле.

Параллели к этой фигуре демонического любовника тоже вполне очевидны. Как уже говорилось в главе 1, Сатану часто изображали чрезвычайно сластолюбивым существом, а ведьмовские шабаши — чем-то вроде эротических оргий. Соответственно, мы видим, что Дракула — гораздо более похотливый персонаж, чем кто-либо из мужчин, действующих в романе. Когда охотники на вампира наведываются в его тайные убежища и делают их бесполезными для злодея — при помощи святой воды и облаток для причастия, — они, что характерно, говорят о «стерилизации» его логова. Эти манипуляции очень напоминают действия тех представителей церкви, которые нейтрализуют сатаническую сексуальность, воплощенную в Кларимонде из «Любви мертвой красавицы» и в вампирше-лесбиянке из «Кармиллы».