Сцена, в которой Джонатан Харкер встречается с тремя невестами Дракулы, обычно трактуется как явное переворачивание гендерных ролей. Джонатан делается пассивным и тихо ждет, когда в него вонзятся острые зубы сексуально агрессивных женщин[882]. Кэрол А. Сенф придерживается мнения, что стокеровские вампирши — это так называемые «новые женщины», ведь в общественном сознании они часто ассоциировались именно с подобным поведением — агрессивным и неподобающим «приличным» женщинам[883]. Но ожидаемого проникновения женских клыков так и не происходит, потому что вмешивается сам граф и, отогнав вампирш от Джонатана, предлагает им взамен сожрать младенца из мешка, который он принес. Замок Дракулы служит чем-то вроде Брокена или Блоксберга — демоническим и странным местом, где Сатана устраивает пиршества для своих ведьм и совокупляется с ними. По преданиям, на таких сходках обычно переворачивались вверх дном все общественные нормы (соответственно, в романе вампирши берут на себя как бы мужскую роль) и совершались оргии с поеданием младенцев. Враждебность вампирш и ведьм к детям, вероятно, следует понимать так, что и те и другие являют собой полную противоположность «приличным» женщинам, чья роль состоит в том, чтобы вскармливать потомство и заботиться о нем. Потом Джонатан напишет о невестах Дракулы: «Мина — женщина, с этими кровопийцами у нее ничего общего. Это же — бесы преисподней!»[884] Из адского замка он бежит в монастырь, и монахини, которые берут на себя заботу о нем, являют полную противоположность чрезвычайно сластолюбивым, но ненавидящим детей вампиршам. Там же, в монастыре, он сочетается браком с Миной, и это подчеркивает, что она, в отличие от ее подруги Люси, — целомудренная и приличная женщина, не обуреваемая сексуальными желаниями.
Позже Дракула вводит Люси в свою ведьмовскую свиту. В ней, пожалуй, с самого начала была какая-то непокорность, и уже само ее имя (этимологически связанное с именем Люцифера) могло указывать на мятежную натуру[885]. Например, когда в течение одного дня ее руки попросили сразу трое молодых людей, она написала своей наперснице Мине: «Ну почему девушка не может выйти замуж сразу за троих мужчин или за всех, кто хочет на ней жениться? Тогда не будет всех этих мучений! Но это ересь, мне не следует так говорить»[886]. Потом, лежа без сил в кровати после встреч с Дракулой, она превращается в демоническую соблазнительницу и просит своего жениха Артура о поцелуе. Врач и метафизик Ван Хельсинг не дает молодому человеку исполнить ее просьбу и становится стражем морали, держа чужие любовные страсти в узде, — совсем как аббат Серапион в «Любви мертвой красавицы». Дракула же здесь играет роль, сходную с ролью Кларимонды в той же новелле. Соответственно, Чарльз С. Блиндерман обращает внимание на то, что Дракула мог выступать освободителем, предлагавшим власть наслаждения, вечные плотские утехи, причем здесь и сейчас — а не как в христианской эсхатологии — духовное слияние когда-то в будущем и неизвестно где. В том царствии небесном, которое граф пытается создать, нет никаких бесплотных душ, играющих на арфах, зато есть существа из плоти и крови, чье главное дело — удовольствие[887].
Однако стокеровский текст не дает достаточных оснований для такого — потенциально привлекательного — толкования тех приманок, которыми Дракула мог обольщать своих прислужниц. В отличие от Готье, Стокер не восхвалял чувственные радости и не был бунтарем, и, чтобы выжимать из его романа такие смыслы, нужно довольно грубо извращать текст.
После смерти Люси становится вампиром и начинает нападать на детей, то есть превращается в одно из ведьмоподобных созданий вроде трех невест Дракулы из его замка. В связи с этим Деметракопулос размышляет: «Читательницы, обремененные тяготами материнства, могли, как мне кажется, находить в этих эпизодах отдушину для своей подавленной враждебности к собственным материнским „обязанностям“ и ролям»[888]. Итак, откровенные злодейства Люси совершенно неубедительно трактуются как символическое освобождение от патриархального гнета. Если мы согласимся с гипотезой о том, что Стокер иносказательно затрагивал в своем романе феминистские проблемы, то «Дракула» действительно оказывается довольно наглядным примером демонизации феминизма, где демонические мотивы использованы для очернения женской борьбы за независимость.
