Деятельность Люси на злодейском поприще обретает кровавое завершение, когда герои романа, мужчины, выслеживают неприкаянный призрак, проникают в ее гробницу и вгоняют кол ей в сердце, а потом отрезают голову. Ван Хельсинг велит Артуру: «Бейте, ради Бога», и пока совершается это ужасное дело, мужчины, собравшиеся вокруг, непрерывно молятся. Потом доктор Сиуорд записывает у себя в дневнике, что это было «мертвое, бездушное существо, дьявольская насмешка над чистотой и непорочностью Люси»[889]. Как и в новелле Готье, христианство и власть Бога оказываются верным средством, помогающим избавиться от нечистых похотливых женщин. А еще эта сцена очень напоминает развязку «Кармиллы»: здесь тоже представители разных типов мужского авторитета — вооруженный освященными облатками профессор медицины (а также различных неуточненных гуманитарных дисциплин), психиатр, английский аристократ и американский ковбой — единым строем идут очищать землю от демонической женской силы.
Мину же, совсем не похожую на Люси, Ван Хельсинг именует одной из божьих женщин. И все-таки даже ей грозит опасность стать вампиром. Во время одной встречи с Дракулой Мине приходится пить кровь из раны на его груди. Это странное кормление грудью — еще один пример смешения гендерных границ, которое, похоже, постоянно происходит в вампиризме. Еще эта сцена заставляет вспомнить Сатану-гермафродита (часто изображавшегося с женскими грудями), известного по христианской иконографии, а также Бафомета со знаменитой гравюры 1855 года из книги Элифаса Леви. Этот непристойный поцелуй в столь неподходящее и нечистое место (рану), к которому Дракула понуждает Мину, можно счесть и аналогом обряда, якобы совершавшегося ведьмами, когда они, клянясь в верности дьяволу, целовали его в задний проход. Отметина на лбу, которая появляется у Мины от облатки для причастия, ассоциируется с той отметиной, которую Сатана, как считалось, отпечатывал на своих поклонниках (во многих преданиях — как раз на лбу), а также с апокалиптическим «начертанием имени» зверя, которое получают поклоняющиеся ему (о чем упомянуто в Откр. 14: 9–10)[890]. Ван Хельсинг называет случившееся «вампирским крещением кровью», что, пожалуй, наводит на мысль об особом крещении, какому дьявол подвергает своих приверженцев.
В развязке романа Ван Хельсинг защищает Мину от невест Дракулы, поместив ее в круг, выложенный из святых облаток, «из которого она не могла выйти и в который они не смели войти»[891]. Этот круг отчетливо обозначил границу между приличными и неприличными женщинами. Невесты кричали ей: «Приди же, сестрица! Иди к нам! Иди, иди сюда!»[892] Клайн доказывает, что эти призывы, похожие на зов сирен, должны были напоминать читателям-современникам о том, как суфражистки проводили публичные собрания и убеждали домохозяек из толпы примкнуть к их движению[893]. Тогда ужас, какой нагоняют на Мину попытки невест-вампирш выманить ее из защитного круга, свидетельствует о том, что ее все еще сдерживают оковы патриархального уклада, с которыми она добровольно и полностью смирилась, и что ее можно благополучно вернуть в лоно общества, в отличие от ее подруги Люси. Мы не уверены в том, что столь уж многие тогдашние читатели действительно трактовали эту сцену как специфическую аллегорию вроде этой, где под личинами вампирш были выведены феминистки-агитаторши. Но в более расплывчатом смысле в вампиршах, наверное, видели олицетворение всех тех качеств, которые не полагалось выказывать хорошей викторианской женщине: ей не разрешалось быть сексуальной, властной и отвергать материнские чувства. Впрочем, здесь стоит напомнить о том, что в то время многие феминистки, напротив, во всеуслышание говорили о благородстве материнства и придерживались столь же строгих сексуальных идеалов, что и остальные члены общества, — если не более строгих. Это их противники любили мазать женщин темными красками — примерно такими же, какими вымазаны стокеровские кровожадные преступницы.
