Итак, в романе Стокера изображено нечто весьма похожее на колдовство и сатанизм, а еще в нем метафорическим образом затронуты вопросы феминизма. Является ли «Дракула» профеминистическим и/или просатанистским произведением, уже совершенно другой вопрос, и нам кажется, что правы те, кто истолковывает его ровно противоположным образом. Тем не менее понятно, что «Дракула» определенным образом объединяет (окарикатуренный) феминизм с сатанизмом. Кроме того, во всех трех вампирских историях, которые мы здесь рассмотрели, вампирами выступают или женщины (как у Готье и Ле Фаню), или преимущественно женщины: четыре из пяти вампиров в тексте Стокера — женщины, а самого графа явно интересуют исключительно женщины. Он никогда не превращает в вампиров мужчин, хотя ему предоставлялось множество случаев проделать это и с Джонатаном Харкером, и с Ренфилдом, он же упорно пытался пополнить свою свиту Люси и Миной, а в замке у него уже имелись три спутницы. К тому же ему приписывались и некоторые элементы женственности — например, когда он «вскармливал» грудью Мину.
В каждом из трех произведений вампиры враждебны христианству, и представители церкви и патриархального порядка более или менее ясно выражают мнение, что эти существа действуют заодно с Сатаной. У Готье и Стокера вампирши наделены еще и некоторыми дьявольскими чертами, а отношения Дракулы с женщинами описаны так, что напоминают отношения дьявола с ведьмами. Поэтому, пожалуй, можно смело утверждать, что вампирши являют собой сатанинскую женскую альтернативу патриархальному христианству. Во всяком случае, у Стокера и Ле Фаню эта альтернатива не изображается под положительным или хотя бы неопределенным углом зрения. Однако, если рассматривать эти тексты как элементы более обширного готического корпуса, где часто присутствует довольно двусмысленное отношение к злодеям, тогда появляется хотя бы небольшая возможность истолковать образы вампиров как нравственно неоднозначные или даже привлекательные в их тяге к нарушению норм. Не исключено, что некоторые читатели XIX века могли воспринимать их с оглядкой на эти жанровые условности.
Впрочем, вероятно, не по этой причине некоторые нынешние исследовательницы-феминистки сделали из вампиров и вампирш героев и героинь. Как уже упоминалось во введении, этих исследовательниц скорее следует рассматривать как создательниц новейшей разновидности дискурса, касающегося инфернального феминизма. Раньше уже приводились примеры их рассуждений, но есть и множество других. Например, Нина Ауэрбах считает (как в своих исследовательских работах, так и в частной жизни) вампира «тайным талисманом, защищающим от жизни „девушки-красавицы“». Вот как она поясняет эти слова: «Считалось, что вампиры представляют угрозу для женщин, но лично меня они оберегают от таких неприятностей, как корсеты, каблуки-шпильки и чужое одобрение». Ауэрбах даже рассказывала, что написала свою весьма знаменитую книгу «Наши вампиры — мы сами» (1995) отчасти для того, чтобы «вернуть их [вампиров] в женскую традицию, которая не всегда знала собственных союзников»[894]. А в другой, более ранней своей книге, она заявляла, что величайший дар Дракулы — это способность «катализировать потрясающие изменения, дремлющие в женской природе»[895]. Кэрол А. Сенф придерживается сходных взглядов и считает Дракулу освободителем, «проповедником желания, чьим истинным царством должно стать человеческое тело», и замечает, что он рассчитывает на женское «желание обрести такую же свободу от внешних оков»[896].
Сегодня эти идеи не уникальны. Вампирский миф в популярной культуре развился и разросся уже до таких масштабов, что вампиры считаются героями почти так же часто, как и злодеями[897]. Это часть более общей культурной тенденции — героизировать чудовищ и повального любования антигероями[898]. Притом что само по себе это любопытное явление, проистекающие отсюда контрпрочтения оказываются практически бесполезны, если нас интересует в первую очередь ответ на вопрос об авторских намерениях самого Стокера или если мы хотим разобраться в том, как же все-таки понимали «Дракулу» современники писателя. В таком случае сегодняшние откровенно ревизионистские и бунтарские толкования вполне оправданно будет назвать поверхностными и безответственными, — как и определяет Клайн интерпретацию, выдвинутую Деметракопулос[899]. Чтобы героизировать Кармиллу и вампирш из «Дракулы», необходимо создать такие контрпрочтения, в которых литературные тексты будут толковаться наперекор их поверхностному смыслу, а также авторским намерениям и заодно их историческому контексту. Готье, вероятно, действительно хотел, чтобы его вампирша воспринималась как положительная антитеза удушливой морали патриархальной католической церкви (и высказывал похожие идеи в некоторых других произведениях). Но Ле Фаню и Стокер, скорее всего, имели ровно противоположные намерения, и в их произведениях вампирши олицетворяли все то, что сами писатели находили предосудительным в женщинах.
