Здесь Каллас явным образом вписывает себя в традицию инфернального феминизма. Однако попутно она обозначает сомнительность даров, которые Сатана может предложить женщине: главное желание Аало — наслаждаться свободой, но не бросать при этом обязанности хорошей жены, которая заботится о доме и детях. Ей хочется и того и другого: мирных домашних радостей, покорности мужу и общественным нормам, но и звериного удовольствия, вольной беготни по лесу. Улла-Майя Юутила обращает внимание, что «Айно Каллас создает яркие и привлекательные картины цельной женской жизни, но они неосуществимы»[909]. В вымышленном мире Каллас, по-видимому, нет спасения в синтезе, и попытка оставаться одновременно дикой женщиной, которой дал свободу Сатана, и доброй матерью семейства, какой и положено быть христианке, обречена на провал. Если бы Аало выбрала один путь из двух, быть может, у нее и появилась бы надежда на счастье. Поскольку говорится, что на ней с самого начала была отметина Сатаны, ожидаемым (да и, по сути, единственным) выходом для нее было бы бросить семейную жизнь и целиком отдаться дикой стихии. Ведь именно эта, оборотная, сторона ее натуры приносит ей ощущения, не сравнимые ни с какими радостями женского бытия: «никогда за все дни человеческой жизни ее кровь не бурлила от такого золотого ликования, от такой блаженной свободы, как теперь»[910]. Учитывая подобные формулировки, трудно прочесть здесь что-то еще, кроме того, что она получила от Сатаны бесценный дар, а вовсе не проклятье. Свобода — вот главное, что принес ей дьявол, а свобода всегда требует жертв.

Каллас была знакома с произведениями Готье, и здесь заметны явные переклички с двойной жизнью Ромуальда в «Любви мертвой красавицы»: днем он ведет жизнь священника, а по ночам превращается в богатого аристократа, утопающего в плотских наслаждениях[911]. Но если в новелле Готье женщина, внесшая в его жизнь эту ночную сторону, является внешней «угрозой» (или же спасением — здесь толкование зависит от угла зрения), и потому, убив соблазнительницу, можно вернуть протагониста к его дневной скуке (о чем он будет горько жалеть до конца жизни), то у Каллас этой дикой женщиной является сама же протагонистка. Поскольку дикость и тоска по воле — часть ее самой, не воплощенная ни в какой «другой» женщине, для восстановления патриархального порядка и правил христианского общества необходимо убить саму героиню. Как и в повести Готье, здесь это изображается как не очень уж счастливый исход (и уж точно это трагический конец для самой женщины). Можно провести и другую параллель и снова отметить, что в «Дракуле» о Люси и невестах графа сообщается нечто такое, что определенно делает их настоящими злодейками: они нападают на детей — совсем как ведьмы (как думали охотники на ведьм). Аало же никогда не совершает ничего дурного — и все-таки оставляет первенца дома, а сама убегает к волкам, и позже об этом говорится, что Сатана заставил ее позабыть «мужа, детей» и «даже слово Божие»[912]. Таким образом, и Стокер, и Каллас связывают отказ от материнства с дьяволом.

<p>«Женщины чаще хотят стать оборотнями»: ликантропические интертексты</p>

Узы, будто бы существовавшие между волками-оборотнями и Князем Тьмы, отнюдь не были придуманы Каллас. Как и вампиров, оборотней часто связывали с Сатаной и в европейских народных преданиях, и в «ученых» трактатах, написанных в начале Нового времени. В значительной мере рассказы о них совпадали с рассказами о ведьмах, и считалось, будто последние обладают способностью перекидываться волками: таким даром их якобы наделяет Сатана[913]. Эти представления о ликантропии как о результате сделки с дьяволом увековечены в нескольких художественных произведениях XIX века — например, в романе Александра Дюма «Предводитель волков» (1857). Любопытно, что декадентская писательница Рашильд (Маргерит Эмери, 1860–1953) прибегала к образу оборотничества как к символу запретных женских побуждений. Рашильд верила, что происходит из семьи (сатанических) вурдалаков, потому что ее прапрадед будто бы перекинулся волком после конфликта с католической церковью. Поэтому волк и ликантроп стали важными мотивами в ее текстах. Если верить Мелани Готорн, «оборотни служили олицетворением того уродства, которым Рашильд считала свою тягу к писательству»[914].

Перейти на страницу:

Все книги серии Гендерные исследования

Похожие книги