Притом что мы согласны с тем, что главной проблемой «Невесты волка» является пересмотр и переписывание (выстраивание контрдискурса), существуют (о чем свидетельствуют другие главы настоящей книги) многочисленные примеры того, что это было чрезвычайно важным для феминисток несколькими десятилетиями ранее, и к их числу относились, например, составительницы «Женской Библии». Однако новая для женщин ситуация, вероятно, означала, что теперь стало легче подвергать пересмотру патриархальные нарративы и нормативные системы. Томас Дюбуа обращает внимание на то, что британские феминистки, когда последняя битва за избирательное право была уже почти выиграна, начали выводить на первый план вопросы о женской идентичности и о приятии сексуальности (конечно, появление в повестке дня вопроса о женском сексуальном удовлетворении было связано с достижениями в новой научной дисциплине — психологии). Феминистские проблемы этого типа явно нашли отражение в «Невесте волка»[926]. Пожалуй, можно было бы возразить, что это не были совсем уж новые вопросы в истории феминизма, что явствует, например, из тесных связей между проповедницами свободной любви и феминистками несколькими десятилетиями ранее, однако в целом аргумент Дюбуа звучит разумно: важность всех этих вопросов как минимум возросла. Далее, Дюбуа упоминает о том, что Каллас поддерживала личные контакты с феминистками — например, с леди Нэнси Астор (1879–1964), первой в Британии женщиной-депутатом парламента — и состояла в ряде организаций вроде Женского избирательного комитета, Клуба американских женщин и Международного женского совета. Возможно, она познакомилась с идеями феминизма, погрузившись в эту среду, которая ее привлекала. Поэтому, по предположению Дюбуа, литературный проект, частью которого была «Невеста волка» Каллас, «созвучен повестке феминистских мыслителей той поры»[927].
Давайте посмотрим, как именно выразились в повести эти идеи. Как уже упоминалось, поначалу Аало пытается совместить свои дневные обязанности заботливой жены с ночной жизнью вольной волчицы. Джонс замечает, что лишь после того, как Приидик прогоняет ее из дома, она лишается возможности — очевидно, желанной для нее — жить одновременно обеми жизнями. И все же Аало пытается вернуться, чтобы покормить дочь, хотя муж и запретил ей. По мнению Джонс, это желание соотносится со стремлением женщин ХХ века уравновесить в своей жизни роли матери-домохозяйки и работающей женщины[928]. Улла-Майя Юутила тоже предполагает, что зов Сатаны символизирует еще и желание посвятить свою жизнь искусству, которое испытывала сама Каллас и которое шло вразрез с традиционным укладом семейного быта. Дополнительное подтверждение такому прочтению можно найти в дневниках Каллас, где она использует слово «Даймон» для обозначения этого позыва к творчеству (конечно же, это слово восходит к греческому δαίμων — понятию, обозначавшему божество, доброго гения или духа-покровителя, но оно почти идентично взятому из латыни английскому слову
И в этот миг она сделалась единым целым с Лесным Демоном, с могучим демоном, который в обличье волка избрал ее и подчинил своей власти, и все границы, разделявшие их, исчезли, и они растворились друг в друге, как сливаются две капли росы, и никто не сумел бы распознать, где он и где она, и отличить их друга от друга[930].
