Любопытную трактовку образ дьявольской женщины-оборотня получил у графа Эрика Стенбока (в главе 6 мы еще поговорим об этой странной личности), в рассказе 1893 года «Другая сторона», который можно отнести к поздней готике или же к пику декаданса. Рассказ начинается с описания Черной мессы. Стаю оборотней у Стенбока возглавляет похожий на Сатану «блюститель волков», и одна из его фавориток — красивая светловолосая девушка — сманивает из мирной деревни маленького мальчика. Позже выясняется, что девушку-волчицу зовут Лилит — как демоницу из иудейского фольклора, первую жену Адама[915]. Как мы отмечали в главе 1, в конце XIX века Лилит превратилась в знаковый для феминисток образ. Поэтому, назвав девушку-волчицу именно так, автор подавал недвусмысленный сигнал об антипатриархальности ликантропов. Перейдя ручей и оказавшись на другой стороне — на той, где живут оборотни, — главный герой рассказа срывает там странный голубой цветок (наверное, знаменитый голубой цветок романтизма, прославленный Новалисом), а потом, на мессе, ведет себя странно. Когда священник произносит слова «Introibo ad altare Dei» («Взойду на алтарь Господа»), мальчик кощунственно искажает положенный ответ: «Qui nequiquam laetificavit juventutem meam» («Который напрасно веселил мою юность»)[916]. Эта фраза очень напоминает место из «Любви мертвой красавицы» Готье, где говорится о том, что церковь лишает людей земных радостей жизни.
Однако в целом описания женщин-оборотней в других текстах периода, непосредственно предшествовавшего публикации «Невесты волка», выдержаны вполне в женоненавистническом духе, как и большинство вампирских историй. Эллиот О’Доннел утверждал в своей монографии 1912 года «Оборотни»: «Очевидно, что женщины чаще желают стать оборотнями, чем мужчины, и больше женщин, чем мужчин, по собственной инициативе обрело способность к оборотничеству»[917]. Это замечание явно не задумывалось как комплимент. Если обратиться к европейскому фольклору и к судебным протоколам, то утверждение О’Доннела не получит подкрепления, и скорее его следует расценивать как выражение типичных для того времени страхов перед женщинами. В XIX веке в литературных описаниях женщин-оборотней, как правило, подчеркивалось, что они, подобно вампиршам, были какими-то злыми антиматерями, а значит, относились к детям очень враждебно[918]. В свой черед, вампирский фольклор часто выполнял репрессивную задачу и нес определенную гендерную нагрузку, а именно — играл роль назиданий или предостережений, призванных стращать женщин, чтобы те сидели смирно по домам и, например, не расхаживали по деревне в одиночку[919]. Таким образом, рассказанная Каллас история — это еще и контрмиф, противопоставленный подобным фольклорным материалам, в которых она очень хорошо разбиралась, а также литературным трактовкам этого же мотива. К тому же тут уместно вспомнить, что Каллас была знакома с «Молотом ведьм», который она читала в немецком переводе[920]. Словом, она была очень хорошо осведомлена о крайних формах христианской мизогинии и свойственной этому явлению (буквальной) демонизации женщины. Мы бы предположили, что именно чтение скандально знаменитой книги Инститориса и Шпренгера могло повлиять на ее решение перевернуть вверх дном эти идеи и изобразить Сатану в «Невесте волка» освободителем, то есть, по сути, выполнить феминистское контртолкование представлений о тесных связях женщины с дьяволом.
Кроме того, нам хотелось бы указать на другой, более близкий Каллас по времени источник вдохновения. Живя в Лондоне, Каллас подружилась со многими литературными деятелями, в том числе с представителем группы Блумсбери, писателем Дэвидом Гарнеттом (1892–1981), и английский перевод «Невесты волка» вышел с посвящением его отцу[921]. Любопытно отметить, что среди друзей Гарнетта была Сильвия Таунсенд Уорнер (1893–1978)[922]. В 1926 году Уорнер (которой целиком посвящена глава 10 настоящей книги) выпустила роман «Лолли Уиллоуз» — весьма откровенный пример инфернального феминизма. Мы почти уверены, что Каллас читала эту книгу, потому что ее живо и широко обсуждали вскоре после публикации, и в ней обозначена тема, поразительно похожая на тему «Невесты волка». А поскольку обе писательницы были знакомы с Гарнеттом, возможное влияние Уорнер на Каллас представляется еще более вероятным. Насколько нам известно, из исследователей больше никто не выдвигал гипотезу об этой возможной связи, но, с нашей точки зрения, она могла сыграть весьма важную роль, особенно в том, что касалось представления о дьяволе как об освободителе женщины, которое присутствует в обоих произведениях. Не исключено, что эти две писательницы встречались лично, ведь у них имелись общие друзья, они жили в Лондоне в одно время и вращались в одних литературных кругах[923].
