Как это было и с Люси в «Дракуле», Сатана предоставляет Аало свободу бегать по ночам, как ей хочется, — то есть делать нечто немыслимое для добропорядочной женщины. Но, как разъясняет Джонс, в глазах Приидика эта свобода — превращающая его жену в субъект, действующий по собственной воле, тогда как ранее она оставалась объектом, вещью своего мужа, — выглядит столь дико, что он решает, что в таком случае «ее вообще нельзя оставлять в живых» (как выразилась Джонс[924]). Примерно те же чувства испытывают в «Дракуле» охотники на вампира, возглавляемые суровым Ван Хельсингом, к Люси, которая принялась бродить ночами по городу. Аало погибает насильственной смертью — как и преступницы-вампирши в текстах Готье, Ле Фаню и Стокера, и все они гибнут от рук мужчин, олицетворяющих власть и порядок. Подобно вампиршам, Аало нарушает все патриархальные правила, определяющие поведение «хорошей» женщины. Кроме того, она с самого начала связана с дьяволом и потому обречена внять его зову. В чем-то это схоже с характеристикой Люси в «Дракуле», которая очень рано высказывает «еретические» мысли о полигамии. Однако делать героиню-феминистку из Люси-вампирши означало бы подвергать стокеровский текст изрядному насилию: все-таки она изображена там определенно дурным персонажем, настоящим чудовищем. Кроме того, она все же — второстепенная фигура в повествовании. С Аало все обстоит иначе: она не повинна ни в каких злодеяниях и является главной героиней. Очевидно, что за тридцать один год, разделяющий по времени два эти текста, в положении женщин многое успело измениться.
Каллас начала работать над «Невестой волка» во время поездки в Финляндию, где женщины получили право голосовать еще в 1906 году. Женщинам в Эстонии, на родине ее мужа, предоставили избирательное право в 1917‐м. В Британии же, где жил Стокер (и супруги Каллас), частичное право голоса женщины получили годом позже (оно касалось женщин, достигших 30 лет), а полное право на участие в голосовании — в 1928 году, том самом, когда была написана «Невеста волка». Как можно из этого заключить, викторианская Англия, на фоне которой Стокер решил преподать предостерегающий урок, и Финляндия с Англией в 1928 году, конечно, значительно отличались друг от друга. Поэтому, даже если отвлечься от того, что Каллас сама была женщиной, не стоило ожидать, что ее текст просто продолжит развивать консервативные готические темы предыдущего столетия. Скорее в нем происходит деконструкция и опрокидывание нескольких, уже изрядно устаревших, мотивов. И все же в ту пору, пожалуй, было еще нелегко изобразить, как женщина становится совершенно свободной — с небольшой помощью от Сатаны — и ей это сходит с рук. В реальной жизни по-прежнему приходилось платить высокую цену за «полное» женское раскрепощение. А еще, по-видимому, сама Каллас не была уверена в абсолютной необходимости такой свободы, и ее повесть завершается таким же наказанием героини, каким заканчивались истории Ле Фаню и Стокера. Однако главное различие состоит в том, что у нее наказание и убийство женщины-чудовища показано как трагедия, а не как торжественное и радостное событие.
Кукку Мелкас тоже прочерчивает особый гендерный контекст 1920‐х годов и перечисляет события, связанные с обретением женщинами прав на образование:
К 1920‐м годам общественное положение изменилось, и женские вопросы больше не сводились к главной проблеме — доступности образования. Женщины получили и право голоса, и право на университетское образование. Теперь стоял вопрос уже не просто о доступе к знанию, как дело обстояло еще на рубеже веков, а о возможности пересмотреть или переписать заново это знание[925].
