Независимо от того, истолкуем ли мы это как плотское единение или нет, тема женской сексуальной свободы (и возможности как-то уравновесить ее материнскими обязанностями) занимает в повести заметное место. Когда Аало в первый раз возвращается домой после изгнания, Приидик ведет себя пассивно, а она, напротив, решительно идет в наступление и всю ночь занимается с ним любовью. Теперь объектом сексуального вожделения становится ее муж, а она сама — субъектом: так, при вмешательстве Сатаны, радикально меняются местами привычные гендерные роли[931]. Здесь, в связи с мощным сексуальным порывом и перехватыванием инициативы, напрашивается очевидная параллель с такими персонажами, как Виктория из «Зофлойи», Матильда из «Монаха», Бьондетта из «Влюбленного дьявола» и Кларимонда из «Любви мертвой красавицы». Еще тут впору вспомнить невест Дракулы, видящих в Джонатане Харкере безвольный объект своей похоти. Таким образом, в «Невесте волка» заметны явные переклички с мотивами более ранних готических произведений, — только теперь смысловые акценты расставлены совершенно иначе.
Различными метафорическими способами Каллас выражает желание женщин быть не только матерями и кормилицами. Например, рассказчик сообщает нам об Аало:
И по собственной воле она целиком, душой и телом, предалась демону, чтобы впредь он управлял ею. Даже плач невинного ребенка не мог удержать ее, ибо она сделалась глуха ко всему на свете, кроме волчьего зова[932].
Здесь можно усмотреть связь с фактом биографии самой Каллас — трагической внебрачной любовной связью со знаменитым финским поэтом Эйно Лейно (1878–1926), из‐за которого сердце писательницы разрывалось между детьми и любимым мужчиной[933]. Любовь к Лейно омрачалась еще и страхом Каллас за свою репутацию, общественное положение и финансовую безопасность. Хотя муж и поддерживал ее в желании писать, Каллас все равно остро ощущала противоречие между супружеским счастьем (и обязанностями, которое оно неизбежно влекло) и писательской самореализацией. Как продемонстрировала Леэна Курвет-Кяосаар, мысль о достижении женской свободы занимает главное место в дневниках писательницы[934]. Конечно, это еще не значит, что Каллас думала исключительно о собственных личных проблемах, когда работала над повестью. Возможно, она пыталась сказать еще что-то о женщинах вообще и об их внутренней борьбе. Если видеть в Аало олицетворение всех женщин, тогда еще примечательнее, что на ее теле с самого начала была отметина дьявола. Эта деталь перекликается с очень старой христианской традицией, согласно которой все женщины поголовно будто бы особенно тесно связаны с Сатаной и потому гораздо чаще становятся жертвами его козней. Здесь, впрочем, этот старый мотив обретает совершенно новое звучание, поскольку Сатана становится потенциальным союзником женщин, желающих сбросить мужское иго и вырваться на волю.
С нарратологической точки зрения этот сюжет можно толковать на нескольких уровнях. В самом конце текста сообщается, что мы читали запись судебных заседаний, касавшихся всех этих событий. Она якобы диктовалась группой видных чиновников, которые опирались на свидетельские показания Приидика и его односельчан[935]. Отсюда Дюбуа делает вывод, что на самом деле Аало никогда не была оборотнем, что эти показания не подтверждаются никакими доказательствами, и, следовательно, текст представляет собой пример демонизации и типичного патриархального навета[936]. Таким образом, рассказчик оказывается ненадежным. Безусловно, это убедительное прочтение. Однако оно не дает объяснения длинным, восторженным описаниям тех радостей, какими Сатана любезно одарил Аало. Возможно, это было серьезное упущение со стороны Каллас как автора, поскольку изобилие подробностей, которые она сообщает нам о глубоко личных эмоциях и ощущениях главной героини, когда та общается с дьяволом, выглядят очень странно, если поверить в то, что весь рассказ целиком основан на чужих догадках и домыслах. Эти места, где описываются сокровенное ликование Аало, упивающейся свободой, светятся, словно мятежные маяки в патриархальном тумане судебных записей. В целом намерения Каллас явно носили бунтарский характер, ведь она изобразила Сатану освободителем, Аало — благородной, хоть и мятущейся, героиней, а ее убийц — жестокими, нетерпимыми угнетателями.
