Они поимели нас. Грубо и основательно. В живых остались трое из десяти. Мы кое-как сумели вырваться и вернуться обратно домой. У меня было разорвано ухо, прострелено бедро и из рассеченной брови лило так, словно там поселилась грозовая туча, до краев накачанная кровью.
Мы вошли во двор под утро, осторожно, чтобы не волновать и не будить никого. Доктор, охрана и матушка встретили нас. После того как меня подлатали и перебинтовали, было решено подождать с новостью до того, как все проснутся. У многих охотников остались семьи, а у одного так вообще новорожденные близнецы. Теперь нужно было заботиться о них в первую очередь. И нас отправили по домам.
Я тогда жил на третьем этаже, а здесь, на девятом, жил Леня-Леон. Он погиб в ту ночь, ему снесли половину черепа арматурой, прямо с одного удара…
Я еле поднялся на свой этаж. Ноги болели ужасно, сердце выскакивало из груди. В голове просто не укладывалось, что вот так вот — раз, и нету семерых моих друзей. Те, кого мы раньше убивали ради очистки нашей земли от тварей, ударили нас так больно, насколько это возможно. Пусть это и получилось случайно, потому что я не верю в преднамеренную засаду именно на нас.
— Так что ж это, они отомстили вам за себя? — приоткрыл один глаз Густав.
— Муты? Какая месть, их соображалки не хватит для высоких материй.
— Ну, не скажи. Я встречал разных мутов. Некоторые действительно тупые, а другие очень даже умные и смышленые. Как будто внутри их уродливого тела сидит обычный человек.
— Не знаю. В Тисках таких нет, уж я-то знаю, не раз сталкивался. — Семен потянулся, достал из-под кровати пустую консервную банку и затушил в ней окурок. — В принципе это дела давно минувших лет, с тех пор муты себя никак не проявляли. Мы даже сделали пару рейдов на них, но, как ты понимаешь, никакого толку с этого, жизней людских не вернешь.
Но в ту ночь, когда я буквально полз по лестнице наверх, я не думал о том, чтобы мстить или почему все так случилось. Мне хотелось плакать. Хотелось увидеть Вику, обнять её и реально заплакать. И вот я подошёл к двери. Открыл её. Повернул выключатель, зажёгся солнечный фонарь. Я, помню, тихо сказал что-то типа «Привет» или «Здрасте», но все дальнейшие слова застряли у меня в горле.
Мы жили в однокомнатной квартире с такой большой круглой кроватью. Я нашёл её в богатом доме и на переноску потратил целые сутки, уж больно тяжёлая оказалась, зараза. И вот на ней лежала Вика. Помню её глаза, большие, распахнутые, и одеяло, натянутое почти до носа. А рядом с ней лежал… в общем, этот. Он ещё так переводил взгляд то на меня, то на неё, то на мою ногу. Я, наверное, странно выглядел — распоротая до пояса штанина болтается, окровавленный бинт, лицо с засохшими пятнами крови.
Вика начала кричать. Не от испуга, нет. Она кричала, чтобы я убирался вон, что она видеть меня не хочет, что между нами все кончено. Казалось, что чем больше она кричит, тем сильнее себя распаляет и начинает верить в то, что поступает правильно. Но это же очевидно, что она повела себя как шлюха, за моей спиной… Именно в тот момент, когда я в ней так нуждался.
— Следовало бы их убить, — сказал Густав. Теперь он лежал с открытыми глазами, рассматривая практически безупречный белый потолок.
— Я хотел. Я хотел взять стул и разнести его о голову этого мудака. Я хотел видеть боль и страх в их глазах, то есть отражение моих чувств в них. Но они оказались сильнее. В тот момент был убит я, а не они, причем на всех фронтах. Я потерял друзей, любовь, веру и смысл жизни.
Короче, я просто развернулся и ушёл, даже не хлопнув дверью. Часа полтора я, стиснув зубы, добирался до квартиры Лени-Леона. Зашел. Лег вот на эту кровать, на которой сейчас лежу, и, ты не поверишь, завыл. Именно завыл, а не заплакал. Не дай бог кому-нибудь испытать такое. Мне казалось, что ещё немного, ещё секунда, и я сойду с ума. Я хотел выгнать из головы все эти образы — друзей, Лени-Леона, Вики, этого доктора, который трахал её в моё отсутствие. Но не получалось. Они обступили меня со всех сторон.
Мне пришла в голову мысль открыть окно и спрыгнуть вниз. И я бы сделал это, если бы не рана на бедре. Оказывается, пока я поднимался, она открылась, сильно пошла кровь, и в тот момент, когда я вцепился в оконную ручку, ко мне пришло облегчение — я потерял сознание.
Так бы и умер, наверное, если бы меня не отыскали по следам крови на ступеньках лестницы.
— Стремная история, — сказал Густав. — Но ты же простил её?
— Вику? Нет.
— Тогда что тут делает её фотография?
— Не знаю. Никак не могу расстаться. Она вроде как часть этой комнаты, часть меня.
— Все же ты её по-прежнему любишь?
— Самое интересное, что нет. Осталась только обида. — Семен вздохнул. — А обида от предательства самая сильная на свете. Я уже это понял. Даже сильнее любви.
— Это уж точно.
Густав с наслаждением потянулся, опять хрустнули позвонки, и он поднялся с пола. Семен пребывал все в той же позе, только теперь он что-то меланхолично искал у себя под ногтями, видимо отвлекаясь таким образом от мыслей о прошлом.
