Далекие Земли – на горизонте в ясные дни виднелись Острые Хребты – остались в прошлом, их сменила бесконечная унылая Земля Болот. Орион писал и рассылал все новые и новые письма, страшно было представить, что бы с ними всеми было, не имейся у мятежников собственных надежных почтовых каналов. Мик уже не пытался разделить в памяти дни, где все окончательно слилось воедино: чужие воздушные суда и незнакомые полутемные дома, где их встречали словно родных; бедные, опустевшие поселения с запутанными грязными улочками. В городах, где они не сражались, оставаться было опаснее: Мик кожей ощущал, как разом исчезала в полдень такая желанная защита, и в эту же секунду будто оказывался нагим на морозе. Мик не раз спрашивал Ориона, нельзя ли ускориться, или устраивать битвы чаще, или же пропустить очередную остановку, но у того всегда находились объяснения: не хватит Воздуха в корабле; стало известно о готовящейся засаде; лучше перестраховаться еще одним боем; доступ к очередному ристалищу перекрыт, надо запутать следы. Когда-то путь от столичного Предела до Себерии на общественном воздушном судне занял у Мика и Рут меньше двух суток, теперь же они летели почти через весь Центральный континент. Маршрут петлял и растягивался до бесконечности, обходя наиболее опасные города, даруя защиту там, где это было нужно, изматывая до невероятной усталости, но – все же – неизменно приближая к Пределу.
Мысленно ристалища тоже невозможно было отделить друг от друга, словно Мик раз за разом оказывался в одном и том же сне. Он снова толкал тяжелую дверь, входил, и от его шагов пыль облачками поднималась в сухой холодный воздух и парила в лучах света. Краткие мгновения неистовства Стихии, лицо, вспотевшее под маской, стыд при виде поверженных соперников. Вечерами маленькая прохладная ладонь Рут опускалась ему на лоб – Мик всякий день с нетерпением ожидал этой секунды, – и ненадолго внутри наступала блаженная тишина, в которой растворялись тревога, вина, страх и отчаяние. Мик засыпал. А утром все начиналось по новой в следующем городе.
Больше всего Мик хотел запомнить лица и имена тех, кто принимал их, разделял с ними пищу и кров, рискуя всем, что имеет, но продолжая усмехаться и храбриться. Творцов, мастеров, берущих. Тех, кто выходил на бой и управлял воздушными судами так, словно это была увеселительная прогулка. Мик напрягал память, но видел лишь протянутые руки и участливые улыбки, взгляды, горящие верой и признанием. А через секунду и они растворялись во тьме, оставляя только невероятное понимание: он не один.
Теперь они были осторожнее: к сражению готовились сразу несколько пар бойцов, которых тщательно охраняли, но Мик не помнил, когда в последний раз совсем не испытывал на этот счет изматывающих душу опасений.
В Ротте, городке чуть крупнее остальных, известном в первую очередь своими кислыми настойками и тем, что, по легенде, солнечных дней в году здесь меньше, чем пальцев на руках, он впервые увидел знак.
Они высадились совсем рядом с домом, где предстояло остановиться. Их встретил молодой творец, до того восторженный, что Мик невольно вспомнил радостных щенков зверозубов, норовящих поставить огромные тяжелые лапы кому-нибудь на плечи. Перебивая сам себя, их новый знакомый радостно рассказывал, что именно им с даллой выпала честь драться завтра в ристалищах. Мику, как всегда в такие моменты, хотелось провалиться сквозь землю, Рут вежливо улыбалась и кивала, Орион почти не слушал, погрузившись в свои мысли.
– Что это? – Мик остановился напротив стены одного из домов. На раскрошившемся красном кирпиче углем была грубо нарисована маска, подобная той, что они надевали в ристалищах. С левой стороны в районе щеки ее перечеркивала жирная линия.
– Правда не догадываешься? – творец от изумления по-детски широко распахнул глаза.
Мик, кажется, уже подозревал, что услышит в ответ.
– Это же твои маска и шрам. Ну, то есть мы, конечно, знаем, что шрама не видно под маской и он далеко не такой огромный, но это же просто символ, понятный для своих, для тех, кто заодно. Не знаю, кто первый его придумал, но ведь складно вышло, Мик: ты идешь к цели, сражаясь в этой маске, и на лице у тебя метка, оставленная в битве с нашим общим врагом. А мы все за тебя, на одной стороне. Да и намалевать такое не очень сложно, любой справится. Вот так и получился он, наш знак, – парень робко улыбнулся, будто за что-то извиняясь. – Знак того, что мы с вами. За правду. И не сдадимся, – его глаза заблестели. Мик поспешил отвернуться. – Их запрещено рисовать, но люди все равно делают это. Тайком, ночами. Или там, где не сразу заметно.
– Не стоит так рисковать, – пробурчал Мик, уставившись под ноги.
– Им нужно это, – вдруг заговорил Орион, посмотрел на стену и тихо повторил: – Действительно нужно.
Вокруг была лишь выжженная чернота, угольная, даже ночей таких не бывает – только что-то, что длиннее и темнее любой ночи, не начало и не конец, пустое ничто. В нем можно было раствориться и навсегда исчезнуть, но это совсем не пугало.
Смерть.
