Однако ему все-таки не двадцать три, как было тогда… И это дает себя знать на каждом шагу. Даже совсем недавнее — отпуск, море, сумасшедшая гонка на такси по горным дорогам, тот вечер на Рице… — как давно все это было! Странно, но даже это успело стать прошлым. А в настоящем — «персональное» дело… Мысли его путались, перескакивали с одного на другое… Неужели члены парткома поддержат Орехова?.. Где же Валерия? Он ясно представил себе ее — такую, какой она была все эти последние дни: бледную, с потемневшими от невеселых дум глазами, но внешне спокойную, сосредоточенную… Что она задумала?..
…Заседание парткома должно было начаться в восемь. Пробило девять, а все еще ждали Орехова. За ним уже послали нарочного с просьбой поторопиться.
Кругликов вполголоса разговаривал с Галкиным. Шишкин внимательно слушал Морозова. Дмитрий Серегин спорил с Борисовой о кинокомедии «Верные друзья»: он восторгался фильмом. Северцев сидел в стороне, у крайнего окна, посматривал в сад, густо заросший черемухой.
Окно было раскрыто настежь, тонкая березка просунула в комнату зеленую ветку. Михаил Васильевич сорвал листок. Как в детстве, прижал его к губам, втянул вместе с воздухом, — щелкнув, листок разорвался на части. Северцев смущенно поглядел по сторонам — не обратил ли кто внимания? И поспешил отвернуться к окну.
За кустом черемухи он заметил Зину — жену Дмитрия Серегина. Она держала на руках грудного ребенка, завернутого в белое пикейное одеяло. Очень изменилась она: располнела, торчавшие в разные стороны косички заменил большой пучок… В осанке ее появилась горделивость: всем своим видом давала она понять, что стала матерью…
Радость за нее смешалась в сердце Михаила Васильевича С острым чувством боли. Валерия совсем недавно открылась ему в своем огромном несчастье. Теперь оно стало их общей бедой: после того, что она перенесла в молодости, она никогда не сможет иметь детей…
Подняв свободную руку, Зина приветственно помахала ему. Он ответил тем же.
Михаил Васильевич подошел к телефону, позвонил домой. Никто не отвечал. Он вернулся на прежнее место и снова уставился в окно.
На темно-сером небе толпились хмурые облака — тесня друг друга, тянулись в горы. Как бы не полил дождь!.. Валерия тогда промокнет… Взяла ли она что-нибудь с собой? Все его мысли возвращались к Валерии. Теперь всегда и во всем была она, только она!
Громко хлопнула дверь. Северцев обернулся: появился Орехов.
— Товарищ Орехов! Ждем тебя битый час. Это как называется? — раздраженно спросил Кругликов.
— Разгильдяйством, — подсказала Борисова.
— Могу уйти, если лишний, — развязно ответил Орехов.
— Лучше не придумал?.. Изложи суть своего заявления, — сказал Кругликов, объявив заседание парткома открытым.
— Выступать не собираюсь. Все написано. Кому неизвестно, пускай прочтет.
Кругликов стал читать заявление. Шишкин не выдержал первым:
— Личные счеты сводит! Хоть какая-нибудь совесть есть у человека?..
Дослушав чтение до конца, Морозов наклонился к Галкину:
— Заявитель небось святоша!..
— Как же!.. — откликнулся тот и продекламировал вполголоса: — «Монашеским известен поведеньем…»
Кругликов попросил соблюдать тишину и вопросительно взглянул на Северцева.
Михаил Васильевич поднялся со стула, машинально крутя в пальцах обрывок березового листка.
— Что же сказать вам? — волнуясь, начал он. — С женой нахожусь в фактическом разводе. Думаю скоро оформить юридически. С Валерией Сергеевной Малининой состою в фактическом браке, пока не оформленном по закону. Обвинения в двоеженстве не признаю. Жена у меня одна: Валерия Сергеевна Малинина.
— По документам есть другая, — подал реплику Орехов.
Северцев взглянул в его сторону. Тот отвернулся.
— Орехова интересует только формальная сторона моих семейных отношений. Я постараюсь поскорее получить бумагу о разводе, хотя, насколько мне известно, судебная процедура — дело не быстрое и не легкое.
— Суд правильно делает: сохраняет семью, — вставил Орехов.
— Разве этим сохранишь семью? — возразила Борисова.
Ответа ей не последовало.
— Виноват ли я? Нет. А судить — вам, — закончил Северцев, опускаясь на стул.
Наступило неловкое молчание. Не все понимали поступок Михаила Васильевича, его запоздалую любовь, приведшую к развалу хорошей семьи. Симпатии большинства членов парткома оставались на стороне Анны. Ее и Виктора жалели. Но никто, кроме Орехова, не судил строго Михаила Васильевича, понимая, что чувства его глубоки, серьезны. Упрекнуть его в легкомыслии, тем более в безнравственности, не мог никто.
Кругликов спросил Орехова:
— Товарищ Орехов! За что вы получили партийное взыскание?
Орехов не ожидал такого вопроса.
— Давно это было, точно формулировку не помню… За семейные дела…
— Верно говорит: за семейные. Путался он с нормировщицей из горного цеха. Ну, жена на каждом углу скандалы закатывала. Дело до драки доходило… — пояснил Серегин.
Орехов зло глянул на него:
— Было, да быльем поросло. Важно — семью не рушил.
— Каким быльем? Такими делишками ты втихомолку занимался до последних дней твоей работы в горном цехе. Мне просто не хочется приводить примеры! — напомнил Шишкин.
