— Уже думали. И начальник наш, и нормировщик. По закону ничего не придумаешь… Можно только объем лишний нам приписывать: будто мы вдвое больше, чем креподелы, сробили. Тогда хоть поровну получим… — хитро подмигивая Северцеву, закончил старшой.
Северцев понимал сложность вопроса. Не заплати плотникам того, что получили креподелы, — они уйдут, и мост не будет восстановлен в срок. Чтобы не обидеть их, нужно невольно идти на преступление — платить за работу, которая фактически не делалась. Все обращения его в министерство по поводу путаницы в зарплате, путаницы, порождавшей искусственные конфликты, оставались без ответа.
Плотники испытующе смотрели на директора. Попыхивали цигарками.
Поглядев на часы, Северцев поднялся. Прощаясь, сказал:
— Думай не думай, а мост должен быть окончен в срок. Возвращайтесь и скажите начальнику участка, чтобы платил вам так же, как креподелам. Ваши наряды утверждать буду я сам.
Конопатый старик вздохнул:
— Нескладно у нас получилось… Рассердились на блоху и всю шубу — в печь. Вертаться будем, братцы!
— А материал для моста есть? — опросил его Северцев.
— Бревна-то? Они еще в тайге ветками машут. Да ты не сумлевайся. Не подведем, — твердо заверил он.
Дальше Северцев погнал иноходца быстрой рысью. Темнело теперь рано, а до смолокурни, где он хотел заночевать, было далеко.
Взглянув на вершины гор, Михаил Васильевич огорчился: за одну ночь они покрылись снегом. Все против него: дорога строится медленно, а зима спешит — уже пришла на горы, на днях может спуститься и сюда.
К знакомой избушке он подъехал, когда уже смеркалось. И в недоумении остановился: вся дорога около избушки была запружена грузовиками и тракторами с прицепленными к ним неуклюжими дорожными машинами…
В избе горел тусклый свет, слышался многоголосый гомон и смех.
Привязав коня к рассохшейся колоде, Северцев подошел к деревянной бочке, наполовину врытой в землю, сполоснул в ней грязные сапоги и вошел в избу. В комнате было темно от табачного дыма. Он тяжелыми волнами ходил под потолком, застилая слабый свет керосиновой лампы. За столом сидело несколько измазанных в масле и грязи шоферов и трактористов. Они дружно смеялись, слушая Никиту. Пахло винным перегаром, кислой капустой и еще какой-то едой, чувствовалось, что компания гуляет давно.
На приход Северцева никто не обратил внимания. Он, присев на лавку у двери, стал разуваться.
Никита говорил громко, часто размахивая руками:
— Ездил я, братцы, на партизанский слет — меня завсегда на них вызывали, — и приключись со мной эта история… Встретил в поезде старого друга — своего командира по партизанскому отряду Миколу Шахова. Он в большом чине был. Заместитель наркома. Да и сейчас не меньше, потому как ему боженька ума дал поболе, ну, и спрос с него другой!.. Зашел я к нему в вагон. Всенародный звался. Микола на радостях перетащил меня к себе: у него в комнатке два места, а ехал один. Побалакали про старые времена, сходили в поездную столовку, выпили и закусили ради встречи, вернулись обратно. Микола лег внизу, а мне велел лезть наверх. Огляделся я вокруг: царское великолепие! С моим общим вагоном сравнить невозможно. Хотя бы потому, что здесь личный гальюн положен. Отпросился я у Миколы сбегать за вещичками. А в моем вагоне дым коромыслом — подсели знакомые друзья, приятели, встречу празднуют. Я и так на хорошем взводе, а откажешься — скажут, брезговаешь. Ну, дело для вас ясное. Проводник еле разогнал нашу честную компанию. Пассажиры, дескать, протесты заявляют, спать не даем…
Никита закашлялся. Сосед услужливо поднес ему кружку. Кто-то предложил выпить за хозяина, гости дружно поддержали тост.
Северцев сидел на лавке, поджав мокрые ноги, и старался понять, что, собственно, здесь происходит.
— Как добрел я до всенародного вагона и сам не помню, — продолжал Никита, — и как спать уклался — тоже невдомек. Только проснулся ночью от крика. Какой-то косоглазый лопочет по-непонятному, одно разобрать можно: «Мусье Литвинов» — и все рукой на голову показывает, рубаху на себе трясет перед моим носом. Человечишка хлипкий, соплей перешибешь, а горластый, как петух. Никто ничего понять не может. Проводник переводчика скричал. Тот начал косоглазого ублажать и улыбаться ему, а меня костерить в хвост и в гриву. Весь вагон проснулся. Пришел откуда-то Микола. Хотя друг мне, а тоже набросился на меня! А мне невдомек. Все кричат, ругаются. Меня у проводника заперли, чтобы, значит, не удрал. Шахов и тот переводчик успокаивают косоглазого, извиняются. Просят простить пьяного обормота. Это они про меня стараются. Через дверь все слышно… Долго сидел я под арестом. Заснул даже от переживаниев. И очнулся, когда мне Микола подзатыльник дал. Взял же он меня в оборот! Сейчас вспоминать страшно!.. Велел мне мигом смываться, на первой же станции. На слет не появляться, а прямехонько дуть домой…
— А что там такого случилось? — перебил Никиту сосед.
— Война могла запросто начаться, — гордо разъяснил Никита и осушил свою кружку.
— Будя врать-то! — бросил кто-то из гостей.
