Годунов провел эти дни подле матери Марии Григорьевны. Малюты-Скуратовой. Он валялся в ногах, признавался в грехе и молил о пощаде. Он давал руку, сердце, состояние, душу. Он врал, что как татарин знает о спрятанных ордынских сокровищах, что Мария, выйдя за него, сделается богатейшую российскою женою. Не будет знать она лиха, заживет, как хочет. Ежели ей противна супружеская близость его, более не коснется.
Мать Марии, высокая и сухая, вымороченная деспотизмом мужа, с двумя портившими ее зубами, торчавшими сверху впереди, как у кролика, не знала, как поступить. Двоюродная сестра Малюты, принесшая ему фамилию Бельских, которой он прежде гордился, а при смене политической конъюнктуры избегал упоминать, она предугадывала, что ждет ее, когда узнает муж, что не уберегла она дочь. Ей, забитой и мягкой, нравился вкрадчивый, уветливый Борис. Но как Малюта? Такое приключилось! Вероятно. влюбившись в дочь, Борис не удержал себя. Дело молодое, но девка-то подпорчена. Вдруг понесла? Мать глаза проплакала. У стены, обнявшись, заливались слезами Мария с Екатериной. За порогом, сидя на полу, ревел Годунов.
Василий Шуйский, наперсник Бориса, свидетель преступления, потерялся совершенно. Он не донес о происшествии, выступил укрывателем. Василий бродил из одного суздальского монастыря в другой, заходил на Торговую площадь, где пытался забавляться сценками продажи прошлогоднего сена, соломы или выкормленной живности, оттуда шел в Рождественский собор, где находил Якова Грязного с отцом Пахомием. Тот, уже освобожденный от епитимьи, обучал мрачного Якова крючковой музыкальной греческой премудрости. Но где бы Василий ни был, под Святыми ли воротами, у Смоленской ли церкви, у Бориса и Глеба, он не забывал о Годунове, молящем о женитьбе на Марии Скуратовой. Сам он, робевший женщин, отказался думать о Екатерине и не приближался к месту сражения, предоставив победу или поражение другу.
Все же он не представлял дальнейшей жизни вне Бориса. Он привык к его руководству, заменявшему руководство отца. Лишиться Годунова – потерять поддержку в опричном логове. Годунов всегда знал там, где Василий сомневался. И сейчас он знал, что сделать. Только на то и дышала надежда.
Мария и Екатерина шептались. Чего они решат, Бог ведает. Борис не ел, не пил. Лежал под дверьми. Среди ночи за стенами раздался стук копыт, звон металла, переклик голосов. То подступил к белым стенам Суздаля государь с войском.
Нестойкий свет тлел на востоке. Пики, поднятые всадниками, вставали колеблющимся частоколом. Стреляли на ветру хоругви. Тьма совершенно поглощала задние ряды, и от этого опричников казалось больше, чем на самом деле. От войска шел гул, будто прилив. Это воины перед нападеньем повторяли клятву на верность государю. В суровой короткой клятве они отрекались от отечества, забывали отца, мать и братьев ради Иоанна.
Всколыхнулся ветер, и слова стихли. Ждали взмаха руки царя, чтобы пойти на город. Спешившиеся несли из повозок штурмовые лестницы. Скоро возгласят свежие вдовы. Прося о жизни, матери вздымут к лицу воинов скулящих младенцев. Прольется кровь на алтари и церковные пороги. Безжалостно отберут опричники добро, рухлядь, годами копленную, утварь храмовую, иконы, ризы пастырей. Отдадут в столичные заклады на оплату веселию.
Облитые полнолунным светом стены Суздаля молчали. Покойно струилась Каменка. Не блистали сигнальные городские огни, лишь пламя опричных факелов трепетало в безмятежных водах. Вскрикнул проснувшийся ребенок и замер, ладонью рот закрыли.
Лошади вспорскнули. В низкой траве щебетали скакавшие птицы. Поля укрывал удивительно плотный туман. Царь медлил с командой, глядел в серую пелену, протянувшуюся до города. Екнуло сердце опричников. Что замешкался государь, тоже смотрели на белое поле. Заря окрасила его по верхам багрецом и выступили человеческие тела, множество: взрослые крепкие мужчины и дряхлые старики, дородные зрелые женщины и гибкие нескладные девицы, подростки и матери с младенцами, иноки и инокини. Все – в белых смертных рубахах лежали подле города ниц, ускоряя гибель или избавление. Кулики без страха прыгали по телам, уже считая их полумертвыми.
Передовой разъезд из Басмановых и старших Грязных вырвался ближе. Кони не пошли по телам, заржали, подались, присели. Вяземский с Малютою выскочили наперед, хотели топтать лежавших, сердясь на суздальскую покорность, расхолаживавшую государя. Царь остановил приспешников.
Из раскрытых Святых ворот вышел маленький Годунов в нелюбимой опричной рясе. Идя меж телами, он подвигался к царю. Подняв, подняв показывал Магнусово письмо, точно из-за него сыр бор горел. Малюта скривил губы от Годуновской дурости. Вонзил шпоры в конское брюхо так, что из распоротой шкуры кровоточащий жир повылез. Конь взвился, едва не сбросил всадника наземь.
