С
Особенных любимцев, а из любимцев в отверженные и наоборот перейти можно было в несколько минут, царь жаловал пустошами, еще не имевшими хозяина, опять же – отрезанными от опальных боярских владений землями, иногда отрезал и от собственных владений. Делению на земщину и опричнину, которое он ввел, верил, и не всегда, лишь он сам. Все в Московии, не ошибаясь, знали, что земля, воды, воздух и населенное в них или поверх всецело его, царское.
Деньги он имел с податей и налогов, с вывоза и ввоза, товарных продаж, различных административных и судебных мыт. Деньгами по достоинству одарялось ближнее войско. За ласку и подарки шла ненавистная подковерная борьба. Партия войны подталкивала его к новому походу, сулившему пополнение наград из грабежей. С недавних пор до полудесятка раз за день доносили о измышлениях, заговорах и изменах. Помимо Владимиро-Суздальской земли назывались и Рязань, и Коломна, и Полоцк. Будто бы и разоренная Тверь снова поднимала голову. Сообщали, что опять думает отложиться Казань, а к ней примкнет Ярославль и другие города по Волге. Он медлил. Как водилось, не принимал никакого решения, когда, казалось, сама почва кричала, требуя его.
Малюта–Скуратов, Вяземский, Басмановы и старшие Грязные выходили из себя, поиздержавшись мирною жизнью. Распущенная жизнь, тщеславие друг перед другом скакунами, упряжью, собственною верхнею одеждой, поспешно возводимыми домами, прикупкой поместий и хлебопашцев, размещаемых на них, требовало немалых расходов. Царь же продолжал помалкивать. Ни «да», ни «нет» о новом объезде. Концентрированная ненависть за срываемый суздальский поход сбиралась над определенным в козлы отпущения - Годуновым. Верхушка опричнины его одного считала виновным в медлительности государя. Существовали причины. Он путался под ногами старших. Забьем до смерти – зашептали вердикт. На братской пирушке Малюта пообещал выбить мозги желторотому щенку о стену ближайшей церкви. И, пожалуй, лишь простоватый и прямой опричный воевода допускал, что Суздаль и Владимир по-настоящему виновны. Остальным это было без интереса. Жажда наживы ослепляла, запечатывала совесть. Вотчины многих знатных родов там. В душу не залезешь, но кому не ведомо: бояре думают не согласно с государем. Нужны ли иные доказательства?
Малюта, Вяземский и Басмановы все настоятельнее привязывались предъявить и зачитать письмо Магнуса, словно от письма зависело окончательное решение об отложении ливонского похода и обращении на восток. Бомелий и другие польские агенты, ведя двойную игру с Годуновым, склонявшимся им навстречу, поддерживали, держа Бориса на поводке. Иоанн на мышиную возню лишь посмеивался. Он не испытывал иллюзий в отношении послов или дворни. Он полагал, что чересчур знаком с человечьей мерзостью - рук не отмоешь. И так как для придворных интриганов, в принципе, равно было, виновны Суздаль с Владимиром или нет, он, выматывая их, не торопился читать послание Эзельского правителя. Иоанн игрался с вельможами, как кошка с мышкой. Он выкручивал нервы ожиданием. Поляки же и главные опричники мечтали гвоздями приколотить подложное Магнусово письмо на грудь противодействовавшему им повешенному Годунову. Уже до того договорились, что свет клином на том письме сошелся. Так стремились уличить Бориса.
И снова Малюта и прочие
Наконец он уступил и приказал через два дни седлать коней. Опричнина вздохнула с воодушевлением. Ставили толстенные свечи, разбивали лоб поклонами в Слободских церквах. На братских пирушках подливали вина поболее, получали затрещину от являвшегося проследить государя, чтобы знали меру, и пили за успех, пили. Опричные кельи полнились разговорами нетерпеливого ожидания. Прошло воскресение, и войско выступило.
