Иоанн Грозный (СИ) полностью

         Географус с Грязными въехал на стоянку скоморохов, и здесь был  принят героем. Скоморохи зело радовались его продвижению в царских милостях. Рассчитывали, что  он не оставит своих. Брага и мед полились рекою.  В надежде приблизиться ко двору, в любом качестве,  скоморошьи девы ластились к Географусу, называли его  атаманом. В их устах сие наименованье было высшей хвальбой, не хулой. Географус отдавал предпочтение одной скоморошице, беспрестанно целовал, обнимал ее и называл супругою. Скоморохи знали: связь их давняя. Сопутствовала она и в представлениях и прежних разбоях. Ревновали, чего нашел. Была она  его постарше.

         Матвей, добравшийся до хмельного, выступал подручным. Скоморохи просчитывали его влияние на «атамана». Много славных слов сказали в его честь. Называли храбрым воином, защитником сирых, добрым советчиком и  именами прочими, легко производимыми лестью, но скоро и забываемыми. Яков сидел не в духе. Он никогда не любил попоек, особенно – с Матвушей. Часто заканчивались они плачевно. Изрядно приложившийся к чаше Географус тормошил Якова за плечи, вопрошал, чего грустит.

         Яков бычился на Матвея, выводившего подле костра русскую с шатающимися девками и двумя плутоватыми таборными интендантами. Роли тем доставались в представленьях малые, только деньжищи они имели большие, распоряжаясь скоморошьим хозяйством, торгуясь о цене площадных выступлений. Яков был не чужд того, что Географус гордо именовал искусством. Он знал толк в звонах, тоже мастерство. Вот иная забава: не пия зело вина, по сердцу было  ему терять время у винных лавок на Варварке или Никольской. Узкогорлые фигуристые бутыли стояли там на гибких липовых полках. Широкие цветные этикетки прославляли мирную пастушескую жизнь иноземщины, распитие  хмельного напитка павами приодетых кавалеров с дамами. За спинами их обязательная лужайка с толстым скотом и невиданные Московией горы. Яков в толпе жадно лицезрел окна невиданной жизни. У нас грязно, у них, гляди, сияет. Сглатывая слюну, зеваки вопрошали купцов о стоимости. Та выходила  обременительной. Не удержавший чувств подчас хватал  бутылку. Его, неловкого, хватали  стрельцы. Яков сознавал: проявлена сила искусства. Догадывался: заграничные господа в жизни попроще. Желал бы и он рисовать, приукрашивать мужиков да баб. Но каково искусство в скоморошьих кривляньях, было ему закрыто. Географус ухмылялся Яковову недоуменью, пояснял не без высокомерья. что из пьяни и рвани, вольно у костра разлегшейся, бившейся у костра в непотребной пляске, способен он, как из камней раскрашенных, сложить разные говорящие и подвижные картины, умиляющие душу, смягчающие нрав. С сомнением качал головой Яков. Не похож был материал на добротный, и если когда-либо смягчали скоморохи нравы, то не свои собственные, охочие лишь обогащаться и показываться.

         Якову пришлось встать, дабы оттащить уговорами и малой силой Матвея, уже задиравшего интендантов, мешавших ему влечь в ближайший куст перезрелую согласную артистку.

         В Старицу скоморохи поехали с охотою. Дорогой восхваления Географусу и Грязным продолжались вместе с возлияниями.

         Неожиданная встреча случилась на берегах Волги. Караван с царскими невестами тоже ехал в Старицу. Крытые холстами возы. Не взяли избранниц сразу, но куда царь, туда и курятник. Дядя и племянник разом увидели Ефросинью. Она поклонилась им, откинув полог своей кибитки. Матвей постеснялся пьянства, говорил с женой робко. Сдерживая перегар, прятался за дотошные расспросы о здоровье ее и родителей. Ефросинья отвечала немногословно, поверх плеча Матвея глядела на Якова, вжавшегося  в седло. Яков тоже поклонился Ефросинье. Оба поджали губы, не проронили слова.

         Хотя Якова и занимали собственные мысли и чувства, он заметил на фоне других неизменных невест преобразившуюся Марфу Собакину. Она сидела в повозке ровно, гордо, будто царь уже избрал ее. Было в ней еще нечто отрешенное, не от мира сего. Она словно перешагнула преграды. Юность, энергия, сила жизни собрались в ней в единый импульс. Она играла ва-банк. Если для других решение царя составляло лишь часть жизни, для нее оно стало всем. Эта самоотреченность притягивала и одновременно отталкивала. С Марфой никто из других претенденток на царскую руку не дружил. Единственно родственники подскакивали  и говорили подолгу. Мария Нагая первая распускала о Марфе  грязные сплетни. Девочкины уста, едва выучившиеся складывать слова в короткие предложения, проворно осквернялись двусмысленной выдумкой, руки же, едва приученные держать перо после ручки детского горшка, складывались в непристойные жесты, адресованные сопернице.

         Перед Старицей Матвей опять упился брагою до полусмерти. Вопил и плакал о Ефросинье, потом с серьезным лицом принялся вопрошать охолащивавшего его Якова: можно ли пропить Россию? По Матвееву выходило: навряд ли, ибо велика она чрезвычайно. Не пропьешь за одно поколение, не проворуешь.