По собственной стране Иоанн пробирался, как тать. Высылал вперед разведчиков, проводников. Опричный разъезд подбирался к встречной деревне, часами сидели в засаде, там огородника или сеятеля, вели к Малюте или государю. Его расспрашивали о безопасности дороги. Часто столбовой дороге предпочитали боковую тропу, объезд. За неверное указанье пути грозили пыткою, мучительной смертью. Крестьянин лежал в ногах, рыдал, клялся Богоматерью, что не обманет. Он вел войско по гатям в болотах и топях. Там висела жаркая колеблющаяся испарина, и над головами в тугом воздухе парили хищники. Проводник шел впереди с жердью. Он тыкал в землю, с осторожностью ступал, приглашал за собой разведчиков. Когда те подтверждали безопасность, вели на поводу коней, и уже затем ехал царь, всегда в закрытой повозке в середине отряда. Датчане всегда замыкали. Если проводник случайно ошибался, проваливался в болото, его вытаскивали, мучили, выпуская кишки саблей, оставляя привязанным на дереве в корм зверям. Магнусу и датчанам еще предстояло узнать, кого береглись.
В дороге юный Эзельский правитель пару раз перебросился красноречивыми взглядами с будущей супругой. Евфимия ехала с младшей сестрой Марией, девочкой десяти-одиннадцати лет, в отдельном возке. Невеста отвечала жениху не без робости. Он не понимал ее языка, она – его. Привлекать для короткого интимного разговора Шраффера было абсурдно. Магнус, красиво привстав в седле, проскакивал в тех двух случаев далее. Евфимия думала о нем. Он удивился бы, угадав ее мысли.
В конце концов болота закончились, комариные облака поредели, и на другом берегу пока тонкой Волги встал город с кремлевскими стенами, белыми церквами, островерхими хоромами. Солнечный свет падал пятнами на вброшенные в небо головки церквей. Утомленным датчанам картина показалась почти идиллической. Въехали на мост, и копыта лошадей, почуявших ясли, зазвенели бойчее. Русские, татары, немцы, датчане, всему многонациональному царскому поезду чаялось отдохнуть. Рыцари Магнуса и он мечтали скрыться в тентах и отпустить улыбки, что окаменели на лицах от беспрестанного выражения царю и опричникам своего дружелюбия.
В Старице Магнуса с Шраффером поместили в покоях усопшего Владимира Андреевича. Датчане раскинули палатки, опричники натянули навесы, встав лагерем.
Царь взошел в палаты двоюродного брата, ходил радостным шагом. Он не признавал вины за его убийство. Свершилось правосудие. Брат Владимир получил по заслугам. Нечего было с покойной мамашей привечать неугодных бояр, дворян и чиновников, раздувать жар неудовольствия. Оттоманская империя и Золотая орда являли примеры в борьбе за власть убийства десятков родных братьев и иных родственников. Чего же тут горевать об одном человеке, достаточно и хорошо пожившем, детей взрастившем, в заговоре виновном?.. Иоанна в покоях брата охватывало терпкое чувство детства. Он вдыхал запах родной застарелости, висевший в комнатах. За толстым простенком окна пылал летний зной, здесь – холодок, приятность, спокойствие. Будто даровали ему истинное детство, без треволнений и обид, им испытанных. Глядишь: прогонят коней на водопой, негромко перекинутся словом прохожие, залетит в дом муха или пчела и целым событием станет за ними наблюдение. Царь раскинулся на широкой кровати Владимира Андреевича. Лежал, глядел в древесный потолок. Потом встал, склонился перед основательным иконостасом. Веские серебряные оклады венчали внимательные сдержанные взоры благословляющего Бога, русских святых.
После обеда Иоанн проверил казну, ее благоразумно разбросали по городам, часть хранилась в Старице, и библиотеку, дубликат Александровских томов. Нужные ему, менее – покойному брату, книги в медных, телячьих переплетах, а то и папирусы стояли на крепких дубовых полках, излучали, как стены, тревожащий ноздри запах. То пахло знание. Иоанн брал книги, распеленывал наугад. Вглядывался в страницы, как в лица друзей. Эх, были б люди верны, как книги!
