Круглый блин луны взобрался на небо. Ветви вековых деревьев тускло пропускали его сияние. Ночное светило плавало в окрашенных желтизной и багрянцем облаках, солнце же еще не ушло далече, чтобы не напоминать о себе короткими косыми лентами. Свет мерк стремительно, и скоро опустилась такая мгла, что вытянутой руки не было видно. Обоз замер среди одной из тех могучих чащ, что уберегали северные земли от разоренья кочевниками.
Внизу гудел людской муравейник. Рубили кустарник, вычищали поляну, вбивали колья, натягивали полога. Огонь костров отодвигал тьму. На небольшом пятачке показалось надежно, нестрашно, уютно. Только странно вели себя лошади. Хрипели, фыркали, косили утомленным налитым кровью глазом в подступавший со всех сторон черный лес.
Яков и Матвей Грязные вместе с другими опричниками ставили царский шатер. Развернули алое полотно из парчи и бархата. От пяти шестов шатер пошел куполом. В ночи красный цвет оборачивался черным, терял величественность. Яков и Матвей поглядывали на Географуса. Он держался обыкновенно: старался уклониться от любого труда, вертелся у бочек и курдюков с вином. Поводил носом, не пил, ждал позволения.
Едва поставили шатер, как царь, выслушав службу походных священников, поцеловав вместе с воинами возимые иконы, принялся за трапезу с ближним кругом. Подошел и Географус, туда себя произвольно причислявший. Царь поглядел на него без радости, и он, шугнутый, отошел помогать ставить ближайшие к шатру палатки для Малюты и государева «гарема», то есть невест. Ибо пока одни ели, другие еще работали. Вколачивая шесты и держа сукно, Географус напрягал слух, проверяя, достаточно ли опьянели царь и начальство. Когда шум голосов возрос, Географус метнулся в конец обоза, где обретались скоморохи. От лени, оправдываемой мнимой находчивостью, те палаток не ставили, легли под телегами и в них, зарывшись в сено.
Географус позвал невенчанную жену свою. Скоморошьи бабы отдали ей лучшие украшения свои, и одели, как рождественскую елку, в бусы, наножья и монисты. Другой раз предлагать одну и ту же царю было рискованно, не сходился по обыкновению. Но в «жене» Географус наиболее не сомневался. Стражник не пустил Географуса в шатер, и тогда он закашлялся. Из шатра вышел Годунов. Географус обменялся с ним шепотной речью. Годунов ушел в шатер, потом вернулся. Отвернул полог и впустил Географуса с «женой».
Государь пребывал в хорошем настроении. Много шутил, казалось забыв про опасность. Подначивал сидевшего в ногах Магнуса за стальную стрелу, бережливо им возвращенную. Объяснял, какие корабли он настроит, почище аглицких, когда основательно укрепится на берегах Балтии. Повторял обожаемую им застарелую байку про Рюриковичей, ведущих род от Пруса, брата знаменитого римского цезаря Августа. Братья поделили империю, и Прус подался на север. Там в
Иван, обиженный прилюдным отцовским замечанием, сидел молча. Отпивая из кубка большими глотками вино, желал упиться. Феодор, не пивший вина, угощался молоком с булкою. Годунов стоял за сидевшими наследниками. Пил мало, едва мочил уста. Принимал блюда от прислужников, резал жаркое туров, отирал Феодору уста.
Государь томил ожиданием. Наконец снизошел. Дозволил жене Географуса приблизиться. Она подползла на коленях, лобызала государеву щиколотку, благодарила за честь лицезреть государя, мечтала о подарках значительных, возможно, и перемене к лучшему всей жизни. Царь, смеясь, вспомнил, как пуляли в нее стрелами. Спрашивал Географуса: нельзя метать в жену его ножи? Географус отвечал утвердительно. Царь удалился со скоморошьей женой за занавеску. Оттуда донеслись звуки и запахи, подтверждавшие соитие. Оставшиеся в шатре продолжали выпивать и негромко беседовать. Магнус через Шраффера разговаривал с Малютою. Рассчитывал: коротка царская опала, вернет он царское расположение и сбудется обещанное, станет Малюта «визирем». Малюта отвечал уклончиво. Воротил он от вкрадчивых иноземцев. Как царь, любил бесхитростных.
