Географус поглядывал на трясущуюся занавеску, прислушивался к скрипу ложа: не оплошала бы жена, успела бы показать
Годунов слушал Географуса, в очередной раз одновременно поражаясь окрашенной наглости грамотной речи этого человека. Кощунственная мысль выползла из сусеков Борисовой расчетливости. А что если Географус на самом деле царев сводный брат, чудом уцелевший Георгий? Нет, не подходил тот по годам. Сама мысль, вряд ли кому еще способная прийти в голову, настолько рассеяла Бориса, что он, скрывая волнение, поспешно схватил рушник и промокнул шею царевичу Феодору, облившемуся молоком, подбородок и шею, до красна разогрев от усердия кожу. Географус заметил веселье Бориса, спросил о причине. Тот не ответил за работою.
Царь не выходил долго. Географус насчитал до двух соитий. Вот Иоанн появился с косо заправленной в штаны рубахой, со сбившимся телесным крестом. Сразу заметили, что нет на пальце дорогого перстня с китайской яшмой, подарка немецкого императора. Прошмыгнула, нагнув голову, выскочила вон из шатра жена Географуса. Ближний круг продолжил пир, своеохотливо не замечая происшедшего. Царь сел на место, набитую конским волосом походную подушку.
Магнус поднес будущему благодетелю вина. Иоанн утолил жажду, прежде заставив опробовать Василия Григорьевича Грязного. Бомелий, ни на кого не глядя, подошел царю, положил руку на запястье и посчитал Иоанново биение сердца. Ученый беспрестанно убеждал царя избегать излишеств. Иоанн соглашался, но, кляня себя, срывался в соблазн снова.
С подачи государя зашел разговор о недавней опричной расправе. Собравшиеся скупо поддерживали, сами под мечами пили. Бомелий осторожно похвалил яды. Возразил Шраффер. Он воскресил точку зрения Бомелия, на которой тот прежде стоял: о пользе публичных казней. Впечатляющие сожжения еретиков, отчаянные вопли жертв, наглядные мучения убеждают смутьянов пуще внушений. Похвала Православию за редкость и преходящесть церковных сект. Но многие в Европе склонны объяснять устойчивость православной веры не безупречностью установлений, но косностью, тьмой, несвободой ума московитов. Пытливый ум европейцев произвел изобилие христианских направлений: лютеране, кальвинисты, анабаптисты, гуситы. Царь живо включился в любимую тему. Интересовался, отчего в Польше и Литве протестантизм сошел на нет? Что за выдумка папы соединить восточную и западную церковь путем взаимных уступок под своею туфлею? Святая Русь ве6рою крепка, никогда не примет она униатства.
За полотнищем шатра раздался посвист. Тут же то ли филин прокричал, то ли заухал сыч. Протяжный неприятный звук повторился. Птицы не бежали царского лагеря. Они не двигались, перекликаясь. Обостренный слух стражей определил нелепицу, и вдруг кто-то выговорил ужасное для ночной поры и места в глухом лесу слово:
- Разбойники!
Царская стоянка пришла в мгновенное и быстрое движение. Опричники, сняв луки и приготовив стрелы, встали за деревья. Немногие
Внутри государевой палатки огонь потух. Из нее вышел Малюта–Скуратов. Он держался спокойно, и один знал, что делать. По приказу его громогласного голоса по всему лагерю тушили огни. Иностранные, лучше остальных вооруженные, стекались к царскому шатру. Вышел Магнус. Он старался не показать тревоги, но губы его дрожали. Он прошел к уже экипировавшимся для боя датчанам, велел выставить вперед копья и встать в каре. Коней, бесполезных в густом лесу, не седлали. Перспектива смерти или увечья от русских разбойников не вдохновляла принца, и он бегал меж воинов, влезая в распоряжения капитанов.
Царевич Иван вместе с Малютой тоже шустрили по лагерю, расставляя людей за поставленный кругом обоз. Телеги переворачивали на бок, выстраивая стену. Малюта просил государя забыть ненужную гордость и лечь наземь, перебежав для скрытности из шатра в соседнюю Малютину палатку. Там Иоанн и залег, молясь вместе со стонавшим от страха Феодором. Годунов лежал со старым и малым.
Географус выполз на четвереньках из шатра за царем. Он увидел Грязных, стоявших спиной к спине с натянутыми тетивами. Оба посмотрели на Географуса с неприязнью., зная о его роли в нападении. После тяжкой истории с Магнусовым письмом дядя с племянником положились на старшего в роде. Василий Григорьевич - на Малюту. Промедление, вызванное не знавшей куда идти интригой, завело опричную тысячу в капкан.
Легкий на помину появился Годунов.
- Чего? – спросил Борис.
