Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

Невозможность оптимизировать, сочетаемая с неуловимостью виновников безобразий, порождает манию сохранения той власти, что есть. Эту манию следует отличать от нормального инстинкта безопасности. Даже функциональные некогда группы элиты, втягиваясь в бюджетируемое «укрепление вертикали», теряют компетентность, пополняя актив сбережения режима. Такой актив уже не способен быть элитой: разделять эти два понятия совершенно необходимо.

Первые успехи Системы обросли инерцией преуспеяния функционеров. Успех в Системе запускает механику защиты успеха от притязающих его разделить. Обостряется желание закрыть достигнутое от населенцев, которые могут на него посягнуть.

В посткрымской фазе власть бездумно сгребала в свою орбиту гиперактивный кадровый сброд. Увлекая их за собой, перестала отличать от компетентных функционеров. Росло число отмашек на инициативу, получаемых новыми «кадрами». А дав отмашку, о ней забывали либо пролонгировали.

Уязвимость населения в СССР имела неравный характер, считаясь несправедливой. (Сталинское уравнительное терроризирование забыли – после Хрущева восстановление его считалось невозможным.) Потребительский, криминальный и национал-республиканский кризис 1990–1991 годов вернул людям в СССР повседневную уязвимость. Любой стал уязвим – или мог стать – по рыночным, этническим и просто случайным основаниям. Центрального распорядителя уязвимостью не стало. Никто не прикрывал от нее, не перед кем было даже упасть на колени, чтоб спастись. Этот ужас стал фатальным для СССР. Затем и рыночные реформы были обесславлены, став генератором добавочной уязвимости. Возникло страшное подозрение о намеренном садизме элит, причиняющих боль, раздавая ее столь же неравно, как собственность.

При консолидации Системы РФ вернули насилие, встроив в него дозировку уязвимости, умело поддерживаемой на должном уровне. В постсоветской Системе работает успешный генератор уязвимости масс, он же манипулятор правилами и запретами.

Система РФ не наивна – она искушенно-аномальна. Правила неформальны, но населенцы в них включены и знают правила, которые хотят нарушать. Система держит своего актора на грани правил и их отсутствия, «предлагая» ему их нарушить только со своего ведома.

Четверть века попыток строить воображаемое государство, чтоб «войти в клуб цивилизованных наций», привела к совершенно другим аномальным результатам. Запрет «возвращаться в совок» при одновременном советском ресентименте – «Где же, наконец, сильная власть?!» – при попытках не потерять места, связанные с привилегиями, привели к возникновению необычайного парагосударственного субъекта Системы РФ.

Система – не государство, но довольно успешная государственность, основанная на опыте советских и постсоветских неудач. Ее живучесть выше всяких похвал. Ее идеологии часто менялись и интересны лишь тем, насколько обслуживают ее задачи.

В то же время Система, скорее всего, промежуточное государственное состояние. Синтез новаторских свойств с Grand Corruption бенефициаров Системы. Нынешняя государственность едва ли имеет долгое будущее без разрушительной встряски. Но свойства Системы, рассматриваемые как «извращения», сохранятся и в моделях-эпигонах. Они тактически найдены и стратегически оправдали себя – как русский вид обработки травматического прошлого.

В советской истории конца XX века бывали случаи, когда резкое воздействие власти на общественную среду (его можно сопоставить с тойнобианским вызовом (challenge)) порождало необычайно сильный ответ (response). Так, попытка Хрущева в конце 1950-х одним махом ликвидировать в тюрьмах воровской закон привела к кристаллизации неожиданно новой тюремной иерархии с кастой «опущенных» и жесточайшими архаичными практиками «опускания». А смягчение дисциплины и сокращение офицеров в Советской армии при смещении Жукова привело к взрывной экспансии дедовщины.

Феномен, появившийся в ответ на вызов, всякий раз возникал почти моментально, но оказывался чрезвычайно устойчив. Всякий раз он нес черты воскрешенной архаики, странным образом встроенной в навязанную властями «модернизацию».

С помощью этих прецедентов можно пытаться пояснить аномальные свойства Системы РФ. Она также явилась исторически моментально, без различимых предшествований и предвестий. Она также несла в себе черты передового и несовременного, сплавленные нераздельно. Здесь мы также имеем дело с неким антропологическим ответом на болезненный исторический вызов.