Немка-то та самая обыкновенная была, не на должности даже, обычная городская. Просто попалась Любе под руку, когда надо было излить всю ярость и боль на кого-то виноватого. Теперь-то уже можно было.
Через время успокоилась, обмякла, без сил лежала рядом, еле дышала, но бормотала: “Убью, убью”. А я ей: если мы их всех теперь убьем, разве будем правы? Разве ж можно с этого новую жизнь начинать?
Люба на меня долго смотрела, с тошнотой во взгляде. Знаешь, как это, Валенька? Когда тошнит от самой жизни, которую живешь сейчас. И всю ее изрыгнуть хочется, потому как не дар это Божий, а проклятие, да сил ни на что более нет, не то что жизнь эту прекратить. А потом говорит мне: “А может, только с этого и нужно ее начинать? Чтоб можно было дальше идти и не просыпаться по ночам в ужасе, что вдруг они снова соберутся с силами и повторят”. Обняла я ее, прижала к себе, говорю: “Всех, кто может сотворить такое еще раз, не перебьешь. Много их… Вся земля, почитай”.
На следующий день встретили других женщин из Биркенау. Молча они к нам подошли. Молча поделились друг с другом едой, какую успели урвать. Долго не разговаривали. Радоваться будущему страшно было, вспоминать прошлое – еще страшнее. А об чем тогда говорить? Вот и молчали.
У Любы первой схлынуло. Заговорила:
– Столько лет мечтала о свободе, вот она, бери, а я вдруг застеснялась, как ребенок малый, которому конфету протянули, – и хочется, и боязно, вдруг заругают. От радости скакать надо, но так тошно на душе, что удавиться впору. Ничего не хочется, ни света белого видеть, ни людей, которые жили тут себе спокойно, пока мы там были…
И всех тут разом прорвало. Полилось:
– То-то и оно. Куда мне идти? В то место, которое я звала домом? Так туда в грязных сапогах зашли и насильно меня увезли, там застрелили моего отца, оттуда на смерть увезли мать и брата. А те, кого мы называли соседями, стояли и смотрели на это. Грузовик, в который нас запихнули, еще не успел выехать со двора, а они уже тащили из дома нашу посуду и занавеси и дрались за мамкину шубу.
– Добрый народ кричал нам с сестрой вслед: “Наконец-то честно поработаете, еврейские шлюхи!” Разве будут теперь нас рады видеть там? Всегда мы будем для них живым укором.
– Много где так было, что ж теперь… Все были запуганы, а то, что разворовывали… им с этим жить.
– Я помню, как мы с мамой – как крысы – шныряли по ночам через кордоны, только бы выбраться, спастись! А на нас устраивали облавы и отправляли обратно к немецкой границе. Помню, никогда не забуду.
