А со мной вышло вот как. Ушел эсэс, ничего худого мне так и не сделал. А следующая колонна меня подобрала. Да ненадолго. Нас охрана бросила – просто ушли, когда мы спали. Открываем глаза на рассвете, а на нас никто не орет, не бьет, не подгоняет. Тихо. Не верим, переглядываемся, новые трупы пересчитываем, а там все замерзшие, ни одного пристреленного. Всё поняли. Начали разбредаться кто куда. Я тоже пошла, сидеть толку нет. Иду, еле ноги переставляю, пузо поддерживаю, Катенька внутри бьется, но разве скажешь ей “уймись”? Наоборот, бьется, значит, живая, слава богу! Добралась до какого-то городка, советские войска его уже заняли. Вижу, лагерные в робах уже разделывают какой-то магазин: кто выносит, кто прям на месте из банок что-то жрет. Обжирались до заворота кишок, один прям там и помер. А сколько перетравилось метиловым спиртом – не счесть! Забирались на склады, находили склянки, а разницы не чуяли, пили за свободу и травились. Местные хмуро смотрели, но молчали, русские ж в городе. Я туда же, в лавку. Кусочек сахара в рот положила и плачу. Вкуснятина какая. Рыдаю и за хлебом тянусь. Помню, еще банку с клубничным джемом урвала! Прям там поела, руками. В газетку остальное завернула и пошла дальше. Весь день слонялась по городу. Кругом чужие перепуганные хари, страх лютый тогда повсюду был – то был момент, когда лагерные еще боялись, а вольные уже боялись. Смеркалось, когда в каком-то дворе увидела двух баб. Сцепились! По земле друг друга возят! Одна рыдает, вторая рычит и убивает. Я тот рык сразу узнала. Моя Люба! Моя богобоязненная Люба! Которая и в Бога, и в звезду красную верит! Кинулась, оттаскиваю Любу от какой-то немки, да с таким пузом разве сил хватит оттянуть… Она как кошка, выворачивается, пытается достать до перепуганной немки. Та орет:
– Что ей от меня надо? За что она меня? Я же ничего ей не сделала!
А Люба ей:
– Вы зачем к нам пришли?! Зачем утопили землю нашу в крови?
– Богом клянусь, я ничего не делала, не убивала!
– А знала! Все вы знали!
– Что я могла сделать?
Одним словом, оттащила я Любу, не дала убить ту немку. Завалилась вместе с ней на землю, держу, пока она трепыхается у меня в руках, жду, когда прорвет и все выйдет. Прорвало ее так, что во всей округе слышали, – и мат благой, и слезы, и вся боль, какую только можешь себе представить, за жизнь свою поруганную. Все разом вышло.
