Освобождение – какое оно было, Валенька?! Горе, ярость и облегчение. И еда. Кругом все радуются, кричат о мире, поют, танцуют, цветы друг другу дарят, обнимают. Обезумели. А потом поняла: нет, не обезумели, все хорошо. Теперь можно… теперь так надо… теперь так нормально. Тоже хочу присоединиться к ним, рот открываю, чтобы поздравить, запеть и… не могу. Не понимаю вдруг, кто я такая, где нахожусь. Днем еще ничего, а ночью совсем тяжко. В темноте и тишине думки пускаются вскачь, волочат за собой картинки лагерные, бьют ими наотмашь по самой харе. Лагерное-то глубоко укоренилось, в самые подкорки въелось. Вроде и взрослой туда попала, да все равно, когда из него вышла, пришлось заново осваивать да усваивать правила прежней жизни. Например, что можно жить самой по себе, ничего каждодневно организовывать не надо. Или бьют тебя – а ненормально это и можно давать отпор. Ты, главное, понимай: я тут не жалуюсь тебе, я передаю. Чего жаловаться? И было тошно, и сейчас не радостно. Где-то вон компенсации получают, а мне было бы хоть какую работу у нас на селе получить. Мне Лора-парижаночка писала, была у нас в блоке такая, что французских лагерников как героев встречали, сам ихний президент со слезами обнимался с ними у Триумфальной арки. А я на селе боялась и упоминать, где была. Нет-нет, а кто-нибудь косо глянет, когда узнает, что у немчуры жила, хоть и в неволе. Не знают, что там было на самом деле. А что было? Страшно было, даже освобождение. Песни и пляски позже были. А в самый первый миг страх был. Тем, кого в лагерях освободили, думаю, полегче было, хоть какой-то порядок им организовали, еду, лекарства. А кого при перегоне бросили, как нас, – тем беда. Ни еды, ни воды, ни крыши над головой, все больные. Войска мимо проходили, внимания на нас не обращали.
