– Другое надо помнить. А то забудь. Все натворили дел в эти годы – и хорошие, и плохие, – на несколько жизней вперед хватит. Закончился кошмар.
– Для меня он только начинается, – смотрели на меня пустые глаза Анны, – самое дорогое там осталось.
– У всех там кто-то остался, не родные, так честь и вера в человека. Но надо идти дальше, Анна.
– А у меня и мать, и сестра, и честь. За кубик маргарина продавалась. Возьмет ли кто теперь такую? Разве смоется когда-нибудь эта грязь с меня?
– Чистее всех святых ты, Ноэли. Все мы там дочиста умылись слезами, пеплом утерлись досуха. Говорю тебе, нет чище тебя на белом свете.
– Крала пайку у соседки, а сама знала наверняка, что не жилец она без хлеба. Стоило оно – такой-то ценой?
– Сколько паек ты взяла, Мария, верни теперь в два раза больше людям вокруг. И все равно чувствуй себя всегда должной.
– Да кто не тронется умом от всего этого?
– Кто не тронется, тому и зачинать новый мир.
– А за старый с кого спросить?
– Со всех жизнь спросит. И с нас спросит.
– За что ж с нас спрашивать? Страдали так, как не выдумали еще люди.
– За то и спросит, что страдали. А человек для другого создан…
Так мы говорили, женщины Биркенау.
А везде меж тем жизнь зачиналась. Кругом и русские стоянки были, и английские, и французские, и американцев даже видала. Лагеря разбивали прямо под открытым небом, загорали, играли в карты, в домино, на гармони, пили, брились, варили супы-похлебки, письма писали. Один раз глядим: немцев пленных ведут и среди этих морд мелькнула знакомая харя. Вовек не забуду, охранник Вагнер, мразь. До войны знаешь, кем был, Валенька? Мельником. Ох как хотелось попросить наших солдатиков вытащить его из колонны и нам отдать. И другие то же думают, по глазам вижу. Да Аннушка все же сказала:
– Пусть судят суды. А иначе будем не меньше ихнего зверями.
Оно и верно. На наших руках крови нет, благодарю за то Бога, и ты, Валенька, благодари Его. Или во что ты там веруешь, а хоть бы и ни во что, тогда хоть пустоту перед собой благодари.
