Такая вдруг тоска на меня напала. Не то за лагерной проволокой надеялась увидеть. Зверья разного, оказывается, вон сколько война сотворила.
– Со мной вот так же немцы развлекались, теперь домой понесу память, – сказала я солдату, – через девять месяцев и твои тут бегать будут, коли она руки на себя не наложит. Я их кровь домой повезу, а вы свою тут оставите. Повоевали.
Этот застыл, а я развернулась и вышла на улицу. Посадила девчонку на велосипед и покатила – пережидать, пока там, в доме, насытятся. Еле успокоила ее, кусок хлеба дала. Оказалось, и шести ей не было, а в глазах уже такая ненависть, такое лютое желание мести. Про эту девчонку молчу, эта никогда не забудет, как над мамкой измывались, а я про следующее поколение думаю, с ними-то что будет? Как на них откликнется? Сумеют ли найти силы, чтоб остановить эту круговерть обид, ненависти?
А я что ж… Дальше был у меня там фронтовой сборно-пропускной пункт – или сборно-проверочный, не помню уже, как назывался, помню, что собирали да проверяли. Там нас на тыловой солдатский паек посадили, храни их Господь. Обувку дали, одежду приличную, деткам и манку, и хлебушек белый давали, и молочко. Потом был проверочно-фильтрационный пункт НКВД. Там автоматчики, регистрация, сортировка на категории. Говорили нам, что Родина ждет, что простила нас. А я тогда думала, да за что же нас, лагерных, прощать, нашей вины ни в чем нет, страдали, но не предавали. Думала, по ошибке нам это говорят, для предателей адресовано…»
Рядом неожиданно залаяла собака, Лидия вздрогнула и подняла голову – за соседним столиком расположилась пара с крохотным суетливым спаниелем. Он сидел в специальной корзине и с интересом таращил круглые глаза на Лидию. Она рассеянно улыбнулась рыжему щенку и потянулась за чашкой. Сделав глоток остывшего кофе, она тут же вернулась к чтению.
«Агитаторов там тогда много было, за возвращение агитировали. Оказалось ведь, что многие возвращаться не хотели, боялись. Были и такие, что вены себе резали, только бы не обратно. За некоторыми, может, и был грех какой перед Родиной, где мне знать? Но за мной и подругами да за большинством-то ничего, кроме поломанной жизни, не было. Да все равно боялись. Некоторые даже исхлопотали себе документ о принадлежности к эмиграции времен Гражданской войны – тех не должны были забирать. Но и их под шумок тащили обратно.
Впрочем, там, Валя, все обоюдоколюче выходило, с обеих сторон агитация глушила: одни домой зазывали, прощение обещали и светлое будущее, другие намекали, что лагеря нас там ждут, а у них слаще и все по закону будет. А на деле всем рабочие руки нужны были – сколько ж надо было восстанавливать после такой войны.
