Умостившись в кресло, Слащов достал из кармана красных бриджей табакерку слоновой кости. Бледное нервное лицо его загодя сморщилось, губы расползлись, оголив крупные, неровно посаженные зубы. Подцепив добрую щепоть смеси нюхательного табаку с кокаином, с всхрапыванием втянул поочередно обеими ноздрями. Жиденько чихнул раз-два.
— Где Терская кавбригада Склярова?
— Яков Александрович, погода же!.. Аэроплан не пошлешь — тучи над самыми крышами. А телеграф, сам знаешь, сквозной связи по ветке нет даже с Кривым Рогом. Конечно, грязь нам не только союзник. Махно по шею увяз, но и Скляров застрял где-то в районе Висунки — Полтавка…
— Вот именно, где-то в районе… А ему еще третьего дня надлежало быть у Апостолова. Кроме него, кто отвлечет хоть часть сил Махно? Все ведь навалятся на нас…
Странно как-то повело себя теплое пламя лампы-молнии: будто с испугу пригнулось к узорчатой решетке, потом кинулось вбок, выпустив черную кайму копоти. Комкор немигаючи, зачарованно глядел на оранжевый язычок, ощущая под собой вздрагивающее кресло. Сглотнул ком — в уши пробился тяжкий гул. Звуковая волна уже прокатилась и пошла дальше по рельсам. Сомнений не было: заговорил головной бронепоезд. Сердце сладко замлело: «Началось…»
Канонада длилась от силы семь-восемь минут. Слащов как-то не догадался сразу вытащить часы. Гул катился сплошной, но он с уверенностью может сказать, что выстрелов произведено двадцать: обостренный слух, помимо его воли, фиксировал вздрагивания стакана, надетого шапкой на графин. Что ж, Андгуладзе не переборщил — обговаривалось до полусотни.
Ожидали вестей из города, но первая ласточка впорхнула в штабной салон с мест дальних. В дверях замер раскрасневшийся большеглазый юнец в белой венгерке, белой папахе, при короткой сабле и браунинге в коричневой кобуре на широком поясе. Кинул розовую ладошку к виску. Жена!
— Вестовой Нечволодов! Карнауховские хутора взяты, ваше превосходительство! Захвачены обозы, пушки, пленные… Капитан велел доложить… преследует противника в направлении хуторов Краснополье — Михайловское. Ждет дальнейших приказаний.
На какую-то малую толику расслабился Слащов, любуясь Софьей. В платье, домашнем халатике она совсем иная, до чего же красит ее форма, а пуще — безудержная скачка на вольном воздухе, риск.
— Не зарываться капитану Мезерницкому. В Карнауховских хуторах ждать пехоту. У тебя есть что-нибудь, Георгий Александрович?
За недолгую совместную службу полковник Дубяго успел притереться к начальнику: угадывал настроение, тактично отстаивал свое мнение, привык не замечать странностей — попугая Петра, походного друга и советчика, табакерку с кокаином, опереточный гусарский наряд. Только «вестовой Нечволодов» по-прежнему ставил его в тупик. И в самом деле, что за блажь генеральская? Переделать девичью фамилию жены на мужской манер, зачислить вестовым и гонять под пулями наравне с другими? Играются оба, как дети. Война ведь! Ранение на Кубани — легкое, слава богу! — и то не образумило. Пользуясь властью начальника штаба, тайком от комкора, он строго-настрого, пригрозив разжалованием, приказал Мезерницкому давать Софье Владимировне одного-двух казаков для охраны.
— Вообще-то конвою штакора не мешало бы завтра к утру быть в Екатеринославе. Праздник же, Яков Александрович, святого Георгия Победоносца… День георгиевских кавалеров…
— Да, да… — быстро согласился Слащов, задетый подсказкой; ему, кавалеру орденов святого Георгия 3-й и 4-й степеней, не должно забывать о таком дне. — Всех кавалеров собрать в городе и привести в надлежащий вид. Завтра парад. Скачи!
Дубяго все же осмелился возразить:
— Вестовой Нечволодов с вечера на ногах…
Реденькие светлые брови комкора предостерегающе сдвинулись.
Утро над городом занималось мучительно долго. Сверху уже не сеяло промозглой слякотью; посвежевший ветер согнал за порожистый Днепр, в Северную Таврию, слезливые тучи, но небо оставалось все таким же глухим и беспросветным, будто солнце сменило обычный ход, уклонилось куда-то за хмурые приднепровские бугры.
Понуро вышагивал Слащов по пустынному перрону. На душе слякотно. Поторопился, надо бы переждать на последнем разъезде, пока стихнет по улицам стрельба, ободняет. Под колокольный перезвон, крики восторженной толпы и хлеб-соль старейшин куда приятнее войти в поверженный город. Не прочь и на белом коне, по давнему обычаю. Не тот случай. Регулярная армия бы, а то — Махно… Шайки бандитов, на них и пуль жалко, одно средство — веревка.
Из здания вокзала, сопровождаемый офицерами, вышел Дубяго. Переговаривался по прямому проводу с Одессой — штабом командующего группой войск Новороссии генерала Шиллинга. Вид понурый. Встал близко, едва не касаясь бурки, помалкивает, разгребая усики. Вроде лишних ушей и нет, что там еще?
— Сам Шиллинг отозвался? — спросил беспечно, хотя внутри весь напрягся, поддаваясь невольно состоянию наштакора.
— Шиллинга на месте не оказалось. К аппарату подошел Чернавин…
— И что?
— Войска Кутепова уже южнее Харькова, Яков Александрович…