Воздуху не хватило Слащову. Сапнул шумно, длинные костлявые пальцы зарылись в куньей опушке, отыскивая крючки у заходившего кадыка.
— Май-Маевский снят… Добровольческую армию принял барон Врангель.
— Врангель? Почему Врангель? А Кавказскую армию кому?
— Не могу знать…
Невольно вырвалось у Слащова; носил глубоко, втайне обиду на Ставку — держат на вторых, третьих ролях. Годами он моложе всех в генералитете Деникина. И что из того? Молодость не такой уж и недостаток. Причина в другом: никого нет за спиной, один как перст, никто не подаст голос в нужный момент, не выдвинет, не поддержит. За Врангелем — сила, и среди военных, и среди гражданских. Тот же генерал Драгомиров; войска свои, Киевскую группу, развеял по ветру, сидит теперь в Одессе, верно, ждет, на чем уплыть. Но сила за ним осталась, и немалая. Не его, Слащова, старый кавалерист будет поддерживать перед Деникиным, а Врангеля. Даром что барон…
Обогнув вокзал, вышли на площадь. У круглого сквера, окольцованного трамвайной электролинией, дожидался «форд», успели скатить с платформы. Тут же разгуливал Андгуладзе, покуривали спешенные кубанцы, охрана.
— Выспались, Георгий Бежанович?
— Харашо, Якав Александравич. Вэликое дэло… сон. Полчаса всэго! Как магылу провалился… — начдив-13, прихлопнув черную папаху на высокий выпуклый лоб, сухой смуглой пятерней оглаживал круглую белую бородку, прищуренные оливковые глаза озорно лучились; уж третий десяток русскую пехоту водит, виски посеребрились, а акцент сохранил — нарочно, видать, для форсу. — Гатов апять бой!
Садиться в автомобиль расхотелось. Надоел до дурноты болтающийся под ногами пол вагона. Город он знает плохо, бывал проездом. По центру пройдет пешком. Увидит больше. На автомобиле проскочит позже по окраинам, приглядится, где расположить войска для обороны.
Махнув перчаткой шоферу и конвою следовать за ними, Слащов крупно пошагал вдоль трамвайной линии. Белая косматая бурка, сбитая локтями, поднялась, обнажив длинные голенастые ноги в красных бриджах и лаковых сапогах; сапоги изящные, тонкой работы, известной петербургской фирмы братьев Ратнеров, фасона генеральского — бутылкой. Жесткие задники над высокими каблуками украшали массивные серебряные шпоры, какие носили еще во времена Екатерины Второй. Мелодичный звон звездастых плашек не заглушался стуком подошв о булыжную мостовую. За развевающимися полами бурки полукругом двигались офицеры. Краем уха Слащов слышал, как Дубяго делился с Андгуладзе о Май-Маевском… Вывезли пьяного до беспамятства из Харькова… У него, Слащова, к бывшему командующему Добрармией не было острой неприязни; по совести, уважал за доблесть и личную храбрость, проявленные еще в Великой войне, с немцами. Старый холостяк, выпивоха, не в меру раздобревший чревом от излишеств; души незлобивой, за славой не гоняется вроде того же Врангеля, слава сама его находит. Но, похоже, звезда его, так ярко блиставшая, скатилась…
— Нэт, нэ вэру… Ну, пьет Май-Маэвский. А кто нэ пьет? Скажи, кто нэ пьет, а? Я сам пью! Мудрый Хайам еще сказал: хорошее вино — дывный дух, что аживляет нас. Харашо сказал! Ложь распускают! Гразью паливают частного чэлавэка…
За каменным аляповатым зданием с тяжелым портиком над входной дверью — управлением Екатеринославской железной дороги — взору открылся уходящий полого в гору Екатерининский проспект. На горе синел величественно, переливаясь золотом куполов, Преображенский собор. Примерился глазом — версты четыре. Ничего, пусть попыхтят — полезно, а то закисли в вагонах.
Проспект удивил простором, прямизной и продуманностью; чувствовалось, сердце щедрое, а рука твердая у градостроителя. Видно, с лучших петербургских образцов перенималось. Саженей тридцать в поперечнике; две линии бульваров, засаженных белой акацией и кленом; меж ними — путь электротрамвая. Вдоль домов — широкие булыжные тротуары, фонари, в большинстве побитые. Дома серого камня, двухэтажные, очень редко трехэтажные. Верхние этажи, странно, почти все разрушены. Витрины бесконечных торговых рядов разбиты или заколочены фанерой. На тротуаре то и дело попадались деревянные газетные киоски, пустые и загаженные, и круглые каменные тумбы, густо оклеенные объявлениями.
— Светлейший князь Потемкин-Таврический строил город… Вот уж расстарался перед Катькой.
— В ее честь и назван… посещением удостоила…
— Как же, самая большая из «потемкинских деревень»!