Шел третий месяц его беременности. Никакого дискомфорта, столь свойственного женщинам в этот период, юноша не испытывал. Только иногда наваливалась дикая усталость, сменяясь столь же дикой активностью, да рельеф живота сгладился, потеряв красивый рисунок кубиков пресса. Впрочем, он у него и не был никогда перекаченным, у младших это не приветствовалось — иначе возникали трудности и растяжки по мере роста кокона. Целителей состояние консорта несколько тревожило, но сам юноша был спокоен, интуитивно чувствуя, что с ребенком все в порядке. Эд же с ума сходил, боясь неизвестно чего: то ли потерять мужа, то ли ребенка, то ли всех сразу.
…В начале осени король приказал устроить праздник, чтобы продемонстрировать всему королевству будущих правителей до того, как положение Рэниари помешает юноше появляться при дворе — по закону младших супругов на последних сроках беременности запирали во внутренних покоях, чтобы плоду ничего не повредило. И Рэни пришлось заняться подготовкой к собственному празднику, раз уж он взвалил на себя груз ответственности за жизнь дворца. Благо добровольных помощников хватало…
…Бал должен был состояться во второй половине дня. Но еще затемно прислуга занялась облачением своих господ — перед праздником планировался большой прием и представление послам дружественных и не очень королевств.
Слуги безмолвными тенями сновали по обширной спальне, помогая принцам облачаться в церемониальные одежды. Эд, окопавшись в гардеробной мужа, удовлетворенно кивнул, когда ему представили праздничные наряды Рэниари. Мужчина собственническим и весьма голодным взглядом скользил по полуобнаженной фигурке младшего, что равнодушно принимал помощь молчаливых лакеев и не обращал внимания на принца-наследника, как будто не он полночи стонал под сильным телом мужа. Самого же Эдмира буквально заводило белоснежное кружево на золотистых бедрах юноши. Хоть в чем-то милашка Дориан сумел угодить принцу, некогда продемонстрировав тому более чем развратное белье вместо привычных подштанников. И Эд, заполучив долгожданную Искру, лично озаботился интимным гардеробом мужа, несмотря на неожиданную дороговизну воздушных тряпочек. Но оно того стоило! И каждый раз лаская Рэни под провокационным кружевом/шелком, Эд прямо-таки плавился от неистового желания обладать таким совершенством как можно полнее и дольше.
Сам Рэни достаточно спокойно воспринимал то, что на него было одето внизу. Когда первый шок от увиденного прошел, юноша лишь философски вздохнул: главное, что все это безобразие прикрыто одеждой, и никто посторонний не видит подобной провокации.
Вот и теперь, он сидел в пол оборота к старшему супругу, изящно выгнув спину и позволяя слугам колдовать над своей прической. Сложного плетения коса уже была почти закончена, и парикмахер колдовал, выпуская тонкие спиральки локонов на висках юноши.
Эдмир, уже облаченный в легкий бархат цвета спелой вишни, решил оставить на время молчаливого супруга. К тому же, видя на гладкой коже Искры свежие следы ночной страсти, мужчина не становился спокойнее. Хотелось перецеловать каждую любовную метку, а еще лучше — наделать новых!
Чувствуя, что еще немного, и он просто опозорится, Эд выскочил в крохотную галерею, в конце которой виднелись его личные покои. Как на крыльях пролетев коридорчик, принц-наследник с облегчением захлопнул за собой дверь и с облегчением прислонился затылком к прохладному дереву, пережидая накатившее возбуждение. Хотелось послать всех далеко и надолго с этим балом, и завалиться с супругом в постель. Ведь только там его малыш вновь оживал, становясь настоящим!
Немного придя в себя, Эд прошел анфиладу пустых в столь ранний час комнат и отодвинул в сторону потайную дверку в своем кабинете. Там, в неглубокой нише, прятавшейся за портретом покойной королевы, стоял тяжелый бронзовый ларец. Его принц-наследник приказал принести накануне из сокровищницы дворца.
Откинув тяжелую крышку, Эд достал большой шагреневый футляр, в котором хранились простые на первый взгляд гребни из червленого золота. Редкая и невероятно изящная работа. Замысловатый рисунок скрывал в себе имя матери и ее рода с именем отца и его рода. Невесомые на первый взгляд завитушки прихотливо переплетались между собой, создавая рельефный узор цветущего сада. Между острыми листьями скрывались крошечные птички, выполненные из сапфиров, рубинов и нефрита. Резные цветы из аквамарина и розового кварца дополняли картину, а витые шнуры, утяжеленные кистями с алмазными наконечниками, должны были украшать височные пряди. Кроме них в футляре лежало широкое колье-воротник повторявшее рисунок гребней, только без драгоценных камней — лишь благородное золото да крупная центральная вставка-камея из малахита с шелковистым рисунком овала.
