Во-первых, союз «Змеиного хвоста» распался. Шания Шхога, дипломата, повесили со всей его семьей, и в страхе перед смертью каждый стал сам за себя. Никто никому больше не доверял. Все боялись соглядатаев, чья невидимая рука добывала сведения для Иллы Ралмантона. Поэтому гнев в сторону короля Морнелия Слепого свелся к роптанию в кругу семьи и преданных друзей. Казалось, с заговорами покончено! Однако не бывает дыма без огня, и коль уж не было большого круга заговорщиков, то только по одной причине: заговор ушел вглубь, стал малочисленнее, но крепче и незримее.
Во-вторых, через полгода, весной 2155-го, заканчивался срок взноса военного налога в казну. Для кого-то он стал непосильной ношей. Даже крупные банкиры не могли выдать столько займов, чтобы покрыть долги всей верхушки власти. Какие-то семьи потеряли земли — их прибрала к рукам корона в счет долга, а кто-то из-за опалы потерял мужей, братьев, сыновей. Да, казна пополнялась, а королевство готовилось к грядущей войне. Однако не бывает такого, чтобы знать забывала ее притеснения. Когда настолько попираются права аристократов, пусть даже и для блага всего королевства, восстание становится лишь вопросом времени.
— Достопочтенный Ралмантон.
— Что? — старик поднял голову.
— Как королевская семья объяснила свое решение провести помолвку с гостями, а не тайно?
— Престиж, — хмуро ответил Илла. — И мастрийские обычаи. У них кугья, то есть церемония знакомств и клятв, по важности не уступает свадьбе.
— И их визирь согласился так рискнуть? — удивился Юлиан.
— Да. Проще выгрести пустыню лопатой, чем заставить мастрийцев отказаться от их обычаев. «Чем больше свидетелей кугьи соберется, тем больше глаз Фойреса узрят сию клятву», — процитировал Илла одного мастрийского пророка. А затем горько усмехнулся, ибо именно на его плечи и плечи Рассоделя Асуло легла подготовка этого мероприятия.
Юлиан же нахмурился. Не нравилось ему все это. И дело было даже не в том, что в той толпе, которая сейчас лилась рекой из золота к дворцу, можно легко пронести кинжал или магический артефакт, а в том, что Абесибо Наура недавно освободили из-под стражи за неимением доказательств. Отказавшись от своего сына, Абесибо принес королю клятву в чистоте своих помыслов. Ему была возвращена вся полнота власти.
Будто вторя мыслям преемника, Илла Ралмантон оперся подбородком о трость и произнес:
— Я дал указание посадить тебя рядом со мной. Какая твоя задача, знаешь сам.
— Знаю. Я уберегу вас от яда. Но не смогу уберечь от заклинания. Может, стоит взять с собой Габелия, достопочтенный, чтобы не надеяться на королевских магов? — негромко добавил Юлиан. — Вы будете сидеть рядом с тем, кто участвовал в сговоре против короля. С тем, от кого не спасет ваша гроздь талисманов на шее.
Неосознанно Илла Ралмантон потянулся к висящим под рубахой талисманам, каждый из которых готов был выдержать удар магией. Однако для Абесибо Наура, возжелай тот действительно убить своего противника, эта гроздь талисманов не стала бы помехой.
Подумав, советник качнул головой.
— Дворец — это гадюшник, Юлиан. Мы распутали и повесили один клубок, потому что с Шанием Шхогом все было очевидно. Для нагов восхождение их бога Шине — это благое знамение. Но есть и другие, действующие из иных соображений. И их соображения заключаются прежде всего в выгоде. Высшим чиновникам невыгодно терять свои земли, власть и уважение из-за уже призрачной надежды на перемены, после того как почтенный Фитиль решил отойти к Праотцам.
И хотя последние слова были сказаны якобы с сочувствием, Юлиан этому сочувствию не поверил. В нем зрела уверенность, что почтенный Фитиль решил отойти к Праотцами не иначе как стараниями советника.
— Их могут подкупить… — заметил он.
— Могут. Однако позавчера Абесибо выдал свою единственную дочь за очень богатого банкира-элегиарца, чтобы решить проблему с военным налогом. А два его сына уже женаты на дочерях высших чародеев из коллегии, тоже элегиарцев. Он повязан с Элейгией.
Юлиан снова не поверил. Ему казалось, что Абесибо слишком честолюбив, чтобы забыть произошедшее с его семьей.
— Месть… Порой зов мести может заглушить зов выгоды…
— Месть — удел черни, — жестко отозвался Илла. — А удел аристократии — это расчет. Будь умнее и не думай, что вся причина твоих и наших бедствий кроется в одном Абесибо, который нынче заложник договоренностей с элегиарцами.
— Может, вы правы. Но я беспокоюсь за вашу жизнь.
— Беспокойся! Без меня ты пока никто… — холодно отрезал Илла.
Юлиан вздернул брови, но смолчал, вспоминая и ту алую пелерину на плечах мертвого Мартиана, и месть Иллы своему сопернику в любви Вицеллию. Или и там тоже был расчет, о котором никто ничего не ведает?
