Паланкин мерно покачивался в такт шагов невольников. Его пронесли по аллее Праотцов, мимо беломраморных статуй богов, по выкрашенной в желтый цвет плитке, которую многие северяне считали сделанной из золота. К воротам дворца стекались повозки, другие паланкины и кавалькады всадников. Все спешили на помолвку принца Флариэля и принцессы Бадбы. Так уж сложилось, что Юг был миром контрастов. При всей его любви к яркому слогу и звону монеты он чтил традиции. Южане были убеждены в том, что их боги вложили в руки древних родов, основавших королевства, привилегию править. Издревле так повелось, что к трону допускались только отпрыски, в чьей крови текла кровь основателей. В Элейгии это были Молиусы, а в королевстве Норр, которое распалось в 1123 году на Нор’Мастри и Нор’Эгус, — Мадопусы и Идеораны, ведущие свое начало от одного предка. Воссоединение трех великих родов в еще нерожденном наследнике Элейгии терзало умы и сеяло смуту. Ведь такой владыка будет иметь право на трон трех королевств, этих трех могучих столпов Юга! Владыка владык, покоритель горизонтов, король королей!
Слухи о возможном наследнике разносились быстрее птиц, проникая даже за Черную Найгу. А потому к дворцу стекалась высшая знать из всех областей, чтобы увидеть то священное мгновение, когда принц Флариэль, в котором текла кровь Идеоранов и Молиусов, коснется своей невесты Бадбы из рода Мадопусов.
Паланкин донесли до распахнутых дверей дворца, который напоминал этим вечером волшебное дерево. Так же как и в прошлом году, его башни обвили алыми лентами, вывесили из окон фонари. Но сейчас изощренные умы устроителей празднеств додумались еще рассыпать сильфовскую крошку на алой дорожке, ведущей в Древесный зал. Габелий развернулся у ворот и попытался было скрыться, чтобы добраться до Мастерового района, но тут до слуха Юлиана донесся голос Дигоро. Сыпля ядовитыми словами, Дигоро схватил своего пузатого товарища за рукав и повел к особняку, как дитя. Впрочем, Габелий роптал, по-детски обижался и сетовал на насилие над его личностью и то насилие, что выпадет на его долю от жены, если он не явится к ней вовремя. Однако Дигоро оставался непреклонен. И Юлиан невольно улыбался, наблюдая за двумя удаляющимися закадычными друзьями.
Илла покинул носилки. С шуршанием за ним проволоклась громоздкая, тяжелая мантия, превращающая его в парчовый скелет.
— Достопочтенный Ралмантон!
От дворцовой двери, за которой виднелось украшенное светильниками старое дерево, отделился Дзабанайя Мо’Радша со свитой. На нем не было маски, потому что в них запретили являться на пир. Вся аристократия негодовала, но Дзабанайя так широко улыбался, обнажая белоснежные ровные зубы, что, казалась, будто рад только он.
Посол коснулся лба и вытянул руку.
— Достопочтенный Ралмантон! — повторил он. — Я рад видеть вас здесь. Да осветит солнце ваш путь!
— И твой путь пусть будет светел, — улыбнулся Илла.
Юлиан поклонился послу и поприветствовал его. Пребывая в хорошем настроении, поддерживаемом парами вина, посол неожиданно протянул ему руку, по-дружески, по-северному.
— И тебе, Юлиан, пусть солнце освещает путь, — с обаятельной улыбкой сказал Дзабанайя. — Я слышал, что в Ноэле многие здороваются как северяне. Воистину, это сильный жест: подать руку, открываясь, что у тебя нет оружия. Это жест доверия!
И два мужчины пожали друг другу руки.
Из глубин дворца донеслось пение медных труб. Дзабанайя, в шелках, со своим бессменным алым шарфом, сделал приглашающий жест и повел всех за собой, словно это он был здесь радушным хозяином, зовущим гостей к застолью, а не наоборот.
В зале, у стен которого уже стояли накрытые столы, на троне с апатичным видом развалился Морнелий. Рядом сидела счастливая и на редкость улыбчивая Наурика. А подле них был Флариэль. Губы его раздулись в капризной гримасе, руки скрестились на груди, а дорогой наряд перекосился. Знать собиралась перед троном. Впереди всех сидели консулы в дорогих одеждах, и порой казалось, что это не живые мужи, а позолоченные статуи. Все прочие стояли. Повсюду были стражи и маги. В зале то и дело звучали заклинания последних — они пытались учуять дрожание магии в скрытых амулетах или артефактах.
В свете ламп мелькнула полупрозрачная накидка, расшитая золотыми узорами, и тут же рядом с Иллой сел сам Абесибо Наур, почесывая бороду. Консулы переглянулись молча, с улыбками на жестких губах, как затаившиеся противники. Снова запели медные трубы. И взоры собравшихся обратились ко входу. Наступила тишина.
В зал вошла Бадба. На ней было песочное платье по элегиарскому крою. Однако вместо платка девочке надели праздничную куфию, открывающую лишь янтарные глаза. Семеня ножками в мягких туфлях, Бадба остановилась напротив трона и поклонилась. Сзади нее встал, улыбаясь, Дзабанайя Мо’Радша, а рядом с ним верховный жрец Фойреса, который прибыл из Бахро, чтобы провести кугью.
Вперед вышел толстый церемониймейстер. В нем Юлиан узнал того самого евнуха, который давал ему указания в день Гаара.
