— Братья и сестры зовут меня Тот-кто-еще-любит-веселье. А среди людей… Зальхтаарторн… Марриас… Единый… Ямес, наконец…
Филипп вздрогнул. Однако рука его не дрогнула.
— Ты, верно, сейчас озадачен вопросом, почему я не позволяю другим войти в шатер, чтобы обнаружить твое предательство? И почему вообще все старейшины до сих пор живы? — спросил Кристиан, облизнув губы, ощущая напряжение клинка и его хозяина. — Причина проста… Наша неприязнь к магам, желающим исчерпать магические озера, объединяет нас. Мы пришли из мира Хорр очень давно, больше двух тысяч лет назад. Наше прошлое обиталище было прекрасным и напоминало живое море, где шелковистые мягкие воды Матери обнимали нас отовсюду, избавляя от страха, голода и холода. Пока Мать не излилась сюда, крича…
— Ты называешь магию Матерью?
— Да. Для беловолосых шиверу, которые встретили нас первыми, она была Негой. Для других народов магией. Но для нас это прежде всего — Мать. Поэтому мы не любим, когда ее раздражают заклинаниями, срывающимися с человеческих губ. Они рвут ее и терзают, как шакалы, якобы зовя на языке детей, пока она не исчезнет, исполняя их требы. Раньше наша Мать была огромным морем, затем обратилась бурной рекой, разлившись по новому миру. А теперь она… лишь разбросанные озерца, между которыми мы бродим, прячась в телах, чтобы не уподобиться гримам.
Филипп оглядывался в шатре, раздумывая. Он продолжал держать императора, уже успокоившегося, чей голос зазвучал вкрадчиво.
— Послушай меня… — произнес император Кристиан. — Ваше бессмертие, столь легко передаваемое с помощью знающих Хор’Аф демонологов, до сих пор при вас только благодаря мне. Я — та сила, что защищает вас от Юга. Лишь моими стараниями южные жадность и златожорство еще не разорили Северные земли. И пока я был отравлен, за это недолгое время мои советники успели продаться Югу и напасть на тебя, заручившись поддержкой колдунов. Тебе ведь это не пришлось по душе, да? Пойми же. Я — твой союзник. Я — последний заслон перед тем, как твой замок сожгут южане, обступив войском в сотни тысяч душ, как твою любимую дочь Йеву схватят и потащат к демонологам, которые, помаявшись, вырвут дар из ее тела, как совет старейшин рассыпется прахом, когда с ним поступят точно так же. Отпусти меня, Филипп! И уйди с моей дороги!
— Где сейчас Уильям? Где Горрон? — жестко спросил Филипп, не ведясь на сладкие речи.
— Я не знаю, упрямец… Но они должны быть живы, иначе бы ты почувствовал их смерть, как отзвук.
— Вы слишком хорошо сообщаетесь друг с другом, чтобы ты ничего не знал, — не поверил граф. — Ты не союзник мне, пока не оставишь попытки обмануть меня, как обманываешь всех вокруг.
На уставшее лицо императора легла печать гнева.
— Убери клинок, Филипп! Я вспыльчивый, но отходчивый и пощажу тебя, дабы ты смог найти своего сына Уильяма. Да и не в твоей власти убить меня, ибо я пережил тысячи жизней, где меня топили, травили и кололи в спину, но в твоей власти, Филипп, сохранить жизнь хотя бы себе — ради сына и дочери. Не угрожай богу, это может обернуться скверно.
Граф оборвал:
— Твои угрозы пусты для меня.
Кристиан расхохотался, понимая, отчего граф так уверенно напал на него, а затем восторженно пропищал:
— Ах, Филипп! Право же, тебе бы стоило после посещения наших усыпальниц сообразить, в чем тут дело и почему тебе там подурнело. Но будь по-твоему, я все объясню. Ведь я добросердечен… Ты, верно, полагаешь, что я не смогу после гибели этого юного тела переползти в тебя? Ох нет, ты заблуждаешься! Твоя неуязвимость к магии является лишь нежеланием Матери причинять вред созданным ее же молитвами! Всякая молитва, она же заклинание, коснувшись тебя, преобразуется в чистую Негу и не наносит вреда, впитываясь тобой! А потому мне ничто не препятствует заменить тебя, выйти к людям и начать захват Дальнего Севера от лица легендарного Белого Ворона. В таком случае мне покорятся быстрее, правда? Да, я сам не смогу пользоваться магией, но это никогда не мешало подобным мне использовать ваши тела как сосуды. Пусть и неудобные, отягчающие, как камень.
Филипп вздрогнул. Но не от угроз. В его сознании вдруг мелькнула страшная догадка. А Кристиан, улыбнувшись, продолжил:
— Удача улыбается тебе, сын Ройса, потому что из всех нас ты повстречал самого доброго и веселого — меня! Сложись все иначе, я бы даже сделал тебя своим военачальником, ибо люди, тем более талантливые, уж больно легко подвержены смерти. Но не надейся, что твои дерзкие выходки и дальше не будут стоить тебе жизни. Встреться ты с другими из нас, с теми, кто устал жить, кто стал апатичен к этой жизни и причудам слабого, противного тела… Стоило бы тебе только дерзнуть им — и тебя бы убили… Размазали, как муху, лишь бы не зудел и не мешал пребываниям в мечтах о смерти. Так что подумай над этим.
Отпустив императора, Филипп молча пошел прочь, пока ему весело смотрели вслед. А потом и вовсе, когда он уже покинул шатер, до него долетел мальчишеский задорный смех, в котором, однако, было что-то демоническое, противоестественное.
