— Ваше Величество! Бадба из рода Мадопусов, принцесса Нор’Мастри, прибыла к принцу Флариэлю! — тонким голосом возвестил церемониймейстер.
Однако Флариэль не шевельнулся. Он продолжал сидеть в кресле, поджав губы. Текло время. Наурика недовольно взглянула на сына, жевавшего губу. Наконец принц словно пересилил себя, поднялся и вразвалочку подошел к Бадбе, затем апатично, будто подражая отцу, проговорил заученные слова:
— Приветствую тебя, дочь Мододжо, прекрасная Бадба… Я рад видеть тебя перед собой. Отныне мой дом — твой дом…
— Твое желание — мое желание, твой выбор — мой выбор, твоя семья — моя семья… — продолжила тихим, покорным голосом Бадба и склонила головку. — Я буду тебе верной женой. Клянусь Фойресом и Прафиалом.
И согласно мастрийскому обычаю, принц коснулся рук Бадбы, единственного открытого места в ее костюме. Он погладил ее пальчики, на которых жрецы хной написали молитвы. Затем взялся за край ее куфии и размотал, обнажив лицо так, чтобы его видели только он и королевская семья.
Бадба скромно потупила взор. Флариэль же со скучающим видом, будто перед ним стояла не девочка, а стул, принялся изучать янтарные глазки, надушенные сандалом пряди, которые выбились из-под куфии, смуглое личико и широкий носик. После он скользнул взглядом по крепенькому стану, который предвещал, что девочка после взросления сможет выносить дитя. Бадба обещала стать красавицей, напоминающей южных огненных бабочек, летающих над пустынными землями после дождя, но Флариэль лишь зевнул.
Помявшись, он снова замотал куфию, скрыв девочке лицо. Сзади подошел церемониймейстер. Принц принял из его рук алый пояс и обернул его вокруг талии Бадбы. Это был символический пояс верности, который невеста не снимет до свадьбы. Упадет он с ее стана только в брачную ночь перед ложем. Потом Флариэль взял Бадбу за руки. Над детьми, как горы, склонились два жреца — Фойреса, которому поклонялись мастрийцы, и Прафиала, которого больше всех чтили в Элейгии. По залу разнеслись молитвы о счастье, верности и плодотворном браке.
После этого помолвленная пара повернулась сначала к королю и королеве, поклонившись, а затем — к ожидающей толпе.
Кугья, на редкость скромная, свершилась.
Придворные радостно загудели. Чуть погодя в руки Наурики вложили список с дарами от всех консулов, придворных, приглашенных гостей и, наконец, отца Бадбы, который не смог прибыть во дворец из-за сражений на Узком тракте. Пока все рассаживались, королева стала тихо нашептывать список своему мужу. По обычаю дары было принято подносить публично и ярко. Но из страха, что там окажется отрава, их решили сложить в отдельном зале, чтобы сначала пропустить через веномансеров и магов. В то же время визирь Нор’Мастри зачитывал крошке Бадбе сумму выкупа от ее жениха, дары от его родственников и подношения придворных. Девочка кивала. Глаза ее, ибо только их было видно, улыбались.
Повсюду разливался запах вин всех сортов из разных концов мира. Из-за столов звучал смех, переплетенный с разговорами о славной войне. Шелестели подолы господ. Сверкали золотом их украшения, вспыхивая под огнями ламп. Мерцающие рубины на нарядах переливались с рубиновым цветом крови в бокалах вампиров.
Один лишь Юлиан был хмур. Ему нравилось это веселье, и он многих здесь уже знал, став частью дворца. Но что-то темное в его душе шептало: «Где-то здесь изменник… Предатель… Будь осторожен». И Юлиан был осторожен. Он то проверял кубок советника на яды, то обозревал сидящих вокруг, желая увидеть в чьих-либо глазах тень измены, то наблюдал за Абесибо Науром. Иногда украдкой он поглядывал на восседающую в золоченом кресле за столом Наурику Идеоранскую. Ее косы орехового цвета были собраны под шелковым платком, укрывающим голову. Красота ее, зрелая, была скрыта от всех прочих за громоздкими одеждами. Но Юлиан вспоминал ее пышное нагое тело и сладость тайных встреч. Ненадолго, но это отвлекало его от тяжелых мыслей.
Через стол, напротив Юлиана, уже громко работал челюстями Рассодель Асуло. Дзабанайя пил душистое вино, которое, перед тем как поставить на стол, проверяли королевские веномансеры. Эти невзрачные вампиры принюхивались к каждому блюду, припадали чуткими носами к выпечке, мясу, выпивке. И Юлиан по привычке тоже все вынюхивал и проверял, наблюдая, как люди и нелюди едят и пьют в три горла.
Подмостки в середине зала занимали музыканты, прибывшие из Нор’Мастри, а оттого поющие пламенно, со страстью.
Дзабанайя был прикован взором к крошке Бадбе, которая скромно сидела за столом около Флариэля. Он глядел на нее как на символ своего успеха. А когда перевел взгляд, то улыбнулся, заметив подрагивающие крылья носа Юлиана.
— Каждое блюдо проверяют три веномансера.
— Привычка. От нее сложно отделаться, — прошептал Юлиан, принюхиваясь к кубку крови. — К тому же не то сейчас время, чтобы полагаться на чужой нос.
— Даже трех веномансеров?
— Даже трех…
— Тебе уже говорили, что ты излишне недоверчив?
— Нет, о таком молчали. Однако я всю жизнь, наоборот, страдал от излишней доверчивости, — горько улыбнулся Юлиан.
