Дзаба продолжал говорить, энергично размахивая руками, пока в конце концов не макнул рукав в теплый жир из-под кабана. Однако даже это не отвлекло его от усилий доказать собеседнику, что верить нужно только в одного из Праотцов. И Юлиан внимательно слушал, точнее делал вид, что слушает. Он снял графин со свежей принесенной кровью с подноса, принюхался и стал наливать себе, не заметив, что и советник пожелал выпить. Впрочем, Илла Ралмантон тоже был пьян. Он нервно отмахнулся от жалостливого лекаря, который умолял не принимать крови больше положенного, чтобы не раздражать и без того больной желудок, и потянулся к отодвинутому графину.
Беседа между Юлианом и Дзабой прервалась только тогда, когда справа грохотнуло: это советник, гремя костями, завалился под стол. Он спьяну не рассчитал силы, чтобы дотянуться до услужливо отодвинутого его же веномансером графина. К нему тут же кинулась толпа слуг. Иллу достали, отряхнули, пока он неистово чертыхался и грозил всем самыми страшными исходами их жизни: оскоплением, слепотой, дыбой, повешением. На его плешивую голову накрутили слетевший шаперон. Впрочем, сей конфуз так и остался незамеченным, потому что многие уже если не лежали под лавками, то гуляли по саду, пели и танцевали. Где-то рядом громко ударил об стол золотым кубком Гоголос, капитан гвардии и сын Рассоделя Асуло, а рядом с ним от неожиданности подскочил каладрий из управляющих архивом.
— За славную войну! — взревел Гоголос. — Черт меня возьми, следующий год будет хорошим! Я чую это, как волки чуют жертву!
Все вокруг, кто мог держать кубок, поддержали тост.
Мужи готовились пойти войной на Нор’Эгус, лишь бы не сидеть дома в четырех стенах. Уже заржавели мечи после последней войны за Апельсиновый Сад, цены на невольников подскочили до небес, а кошельки вояк опустели. И все жаждали наживы, крови и рабынь. Нор’Эгус был силен. Нор’Эгус имел зубы. Однако Нор’Алтел, его роскошный и великий город, сулил всем несметные богатства, и мысленно все уже врывались в дома, насиловали женщин и выгребали сокровища. Весь вечер и половину ночи аристократия отмечала скорое начало войны и пила, пока не попадала под лавки, танцевала, пока не отнялись ноги, и голосила песни, пока не оглохла и не осипла от собственного пения.
А позже, когда полная луна выкатилась из-за облаков и осветила дворец, все те, чьи силы еще позволяли встать, покинули зал. Толпа под присмотром магов и стражи миновала анфиладу коридоров, пока не вышла с восточной стороны дворца во внутренний сад. Густой и дремучий, он упирался своей главной тропой в реку Химей. Вдоль тропы, окаймляя ее, стояли статуи, воздвигнутые королям и великим чиновникам. В ночи пели птицы, а в свете сильфовских фонарей бились мотыльки.
Дворец нависал над вышедшей толпой, которая немного протрезвела от свежего воздуха.
Илла Ралмантон шел и качался от усталости, засыпая на ходу. Юлиану пришлось идти сбоку на случай, если вдруг старику поплохеет, а камердинер и слуга окажутся неловкими. Когда советник проходил мимо белокаменных статуй, он ненадолго замер и о чем-то задумался, впиваясь хмельным взглядом в своего предшественника, Чаурсия. Уж не о том, удостоится ли он сам чести стоять в саду?
За толпой следом явились музыканты. И стоило им запеть нежную мелодию, как вдруг от места на земле, вокруг которого собрались маги, выросло в небо могучее иллюзорное дерево. Оно качалось на ветру, блестело и мерцало всполохами белого света, слепило. Дерево стремилось к небесам. Вот оно переросло башню ратуши, зачем Ученый приют и, наконец, Коронный дом. Крона его накрыла собой Золотой город. Маги пыхтели, шептали заклинания, которые сливались в хор, а волшебный платан вдруг распустил цветы. И оттуда вылетели искрящиеся красным пламенем фениксы. Они слились в огненном танце, который закрутился вихрем. Ш-ш-ш-ш — и с шипением, напоминающим всполохи пламени, фениксы воспарили в небеса, где и растворились. Иллюзия пропала, а чародеи-иллюзионисты побледнели и пошатнулись.
Знать неистово закричала, пьяная, завопила из последних сил и после звонкого голоса Вестника вернулась под своды дворца.
Кугья прошла на удивление миролюбиво, и сколь бы Юлиан ни переживал, но, кажется, во дворце пока все было спокойно.
Перед рассветом старик Илла с трудом вполз в носилки, где и захрапел на подушках, прижимая к себе трость, как дитя. Пока паланкин несли к дому, Юлиан думал о своей жизни, о красотах Юга и сам того не заметил, как едва не задремал. Когда серо-розовая, еще не зардевшаяся румянцем полоса света расчертила горизонт, два вампира уже спали в своих спальнях без задних ног.
