Теперь в планах графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, в основном против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают из-за стыда. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить внутренние язвы перед Летэ, лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы стало понятно, что Мариэльд — обманщица. Лишь бы помогли вернуть Уильяма до того, как планы на его счет приведут в исполнение.
Наконец Филипп кивнул и поблагодарил Генри за приятный разговор.
— Передавай Ярвену мои приветствия, — сказал он.
— Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю когда. Не мое это дело…
— Хорошо. Прощай, Генри. И пожалуйста, будь осторожен.
Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках Аутерлота-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли слухи, которыми оброс граф? По словам многих, он просто упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.
И когда Генри шел с этими терзающими душу мыслями, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув оттого, что мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, поскольку питал к банкиру теплые чувства, то со временем браслет будто вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.
Право же, Генри привык к побоям, к боли — это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? И как потом объяснить, что вторая отросла заново? И Генри терпел, хотя боль с каждым разом усиливалась. Ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, точно такое же, как на руке Юлиана, он пошел, пошатываясь, к храму.
Там, где величественная река Бофор собиралась с силами из двух рукавов в один и вливалась в залив, проживал в небольшом поместье Ольстер Орхейс. Приходился он ярлу Бардену, хозяину Филонеллона, дальним родственником, праправнуком его брата, уже с тысячу лет как сгнившего среди скал. В отличие от своих могучих родичей из племени филлонейлов, Ольстер был вполне себе миролюбив нравом и меча не обнажал, доколе его совсем уж не допекут. Спокойный, вдумчивый, он всегда поддерживал род Тастемара в память о далеком прошлом, когда ему доводилось обитать у своего родича и соседствовать с Перепутными землями.
И хотя Ольстер за тысячу лет успел пожить и в Глеофе, и в Гаивраре, и даже в почившем Астерноте (нынешней Имрийи), Филипп все равно рассчитывал на его поддержку.
Зато гвардейцы, отбившие задницы за долгое путешествие, рассчитывали прежде всего на отдых. Не жалея ни их, ни коней, ни себя, Белый Ворон умудрился доехать по размытым дождями дорогам в Бофраит всего за месяц. Добрался он туда, однако, обляпанный с ног до головы грязью, с промоченными и уже давно прелыми вьюками, по которым расползлась гниль. Из-за выпитой в грязном озере воды одного дизентерийного гвардейца пришлось оставить в ближайшем городке, второй вывихнул руку, поскользнувшись, а третьего облепила какая-то сыпь, и он теперь ехал на лошади, почесываясь.
И вот когда вдали показалась река Бофор, подле которой у небольшой рощицы находилось поместье Ольстера, все солрагцы радостно выдохнули и приободрились.
— Слава Ямесу! — зашептал довольно Хортон. — Отдохнем, поедим. И погода дрянная, не дело это, в сезон Лионоры пускаться в такое странствие. Кони грязи по седла набрали.
— Тише ты, — шикал в ответ Гортый. — Значит, так надо, коль едем!
— Так там, на севере, в Стоохсе, Глеоф остался буянить. Почто ж мы его там оставили? А вдруг вернемся, а Брасо-Дэнто уже не наш? Куда наш господин прыти-то дал?
— Умолкните оба!
