Лука Мальгерб прикрикнул на двух гвардейцев и бросил взгляд на едущего впереди графа. Его отец, старик Рэй Мальгерб, перед отъездом шепнул сыну, кем является по своей природе их хозяин, а потому Лука понимал: их всех прекрасно слышат, а все услышанное мотают на ус. И действительно, двигаясь на добрых тридцати васо впереди, граф вдруг обернулся и посмотрел в хвост растянувшихся вереницей всадников. Все мигом захлопнули рты и втянули головы в плечи. Кто-то зачесался, страдая от грязи и вшей. Вид у всех был грязный-прегрязный.
Наконец показалась трехлучевая развилка. Однако, вместо того чтобы поторопить коня к ясеневой рощице в золотой листве, Филипп замер. Вскинув ладонь, он отдал приказ остановиться. Затем вслушался, склонил седую голову. И вдруг выхватил клинок из ножен.
— Слуги остаются здесь! Отряд, копья готовь! За мной!
— Копья готовь! — отозвался громким эхом Лука, надевая шлем.
Солрагцы достали притороченные к седлу шлемы и копья и пустили уставших лошадей рысью. Перед верховыми вырос пригорок, на котором лежали поваленные давеча ясеньки, а уже из-за него долетали звуки битвы: ржание коней, лязг оружия и крики. Филипп шенкелями сдавил бока своего вороного, требуя от того найти в себе силы для стремительной атаки, и понесся на вершину холма, петляя вдоль уложенных бревен. За пригорком открылась окруженная кустами и ясенем поляна.
На поляне шел жаркий бой. Порядка полусотни человек с копьями и дубинами кидались на обороняющихся, которые прикрывались обозами. В центре сражения, подле телеги с мебелью, на коне сидел рыжебородый полный мужчина в кольчуге. Он люто размахивал длиннющим двуручным мечом, и размахивал играючи, опрокидывая наземь раскроенных надвое противников. Те пытались сбросить его с коня в грязь, но толстая лошадка хрипела и кусалась, однако врагу не давалась.
— За мной! — крикнул Филипп. — Убить нападающих!
И он пустил коня по пологому холму в гущу битвы. Граф вошел в нее, крутясь в седле и раздавая сильнейшие удары клинком направо и налево. Нападавшие закричали, обернулись и увидели верховых, пусть и грязных, пусть и уставших, но в полных доспехах, на хороших конях и с оголенным оружием.
Рыжебородый вскинул голову и довольно осклабился, сверкнув клыками.
— Филипп! — закричал он. — Дружище! Вот кого не ожидал увидеть!
Рассмеявшись и смахнув пот рукавицей, Ольстер заторопил толстенькую лошадку, на которой сидел, и перешел от обороны к нападению. С воинственным криком на Хор’Афе и старом филлонейлонском, который уже давно был не в ходу, он с новой силой начал рубить неприятелей. Теперь настала их очередь защищаться. Воздух задрожал от звона мечей, от ломающихся копий и хрипов лошадей. Одного солрагца стащили с седла и забили до смерти дубинами, а другого, на которого уже навалились трое, спас Лука Мальгерб. Он храбро протаранил конем толпу, растоптал одного пешего врага и прикрыл гвардейца, пока тот не запрыгнул в седло.
— Они отступают! — закричал Лука. — А ну, добьем их, братцы!
И гвардия вместе со слугами рыжебородого Ольстера понеслась вслед за убегающими, утопающими в грязи. То тут, то там свистели удары, пока наконец над поляной не повисла тишина. Затем и ее прервали победные возгласы. Сорок три трупа неприятеля стали грабить, оставив голыми на радость воронам и чертятам, а своих погибших позже похоронили под ясенями. Филипп потерял только одного гвардейца, а у Ольстера Орхейса полегло больше двух десятков слуг.
Помещик Ольстер, этот миролюбивый детина, соскочил с мохнатой лошади, уложил двуручный меч в обоз и сгреб своего товарища в медвежьи объятья, от которых тот, впрочем, даже не поморщился.
— Ох, Филипп, дружище! — улыбнулся он от уха до уха.
— И тебе здравствуй, друг. Вовремя я, видимо, явился?
— Не то слово! Удружил так удружил!
— Чем же ты не пришелся по нраву местной знати?
Филипп склонился над убитыми, чтобы рассмотреть нашивки с гарпией в трех лентах — герб барона Бофровского.
— Расскажу по дороге. Вижу, ты ищешь отдыха, как и твои люди, но нужно как можно скорее покинуть Бофраит, а после заночуем где-нибудь да передохнем. Только дай моим слугам поесть. Уведи своих людей из рощи на время.
Когда Филипп по-молодецки запрыгнул на коня, из груди всех солрагцев вырвался невольный стон отчаяния и усталости. Кони их развернулись и, меся грязь, уныло поплелись назад, пока слуги Ольстера Орхейса, будучи все вампирами, устроили на поляне пиршество, чтобы напиться крови на месяц вперед.
Чуть погодя из рощицы медленно выехали с десяток повозок с лошадьми, запряженных цугом. Посуда, мебель, ковры, гобелены — все это, промокшее из-за недавнего ливня, тащилось на север, где уже зрела зима. Филипп подъехал к Ольстеру, стремя в стремя, оглядел того и заметил, что рубленые раны под высоким воротником вампира не из этого боя, а из другого. Часть прислуги, идущей вдоль обозов, тоже была ранена не сегодня: у кого-то были замотаны руки, кто-то плелся с пробитой головой.
— Это не первое нападение? — спросил Филипп.
