— Вот. То-то же! Значит, постарел ты душой. Не зря говорят, что, если все больше начинаешь оборачиваться, чем смотреть вперед, — это старость подступает.
Филипп устало улыбнулся: он действительно вернулся памятью в годы молодости, когда его волосы были еще цвета воронова крыла. Ольстер тоже откинулся на заднюю луку седла и улыбнулся, пригладив бороду. Она всегда оставалась пышной, цвета осенней листвы, а не как у ярла Бардена, который к моменту передачи дара уже успел поседеть.
— Вот и Летэ, Филипп, — продолжил Ольстер, — он был тогда горяч, как пламя, а не как сейчас — кусок льда. И в его старой памяти, изможденной годами, пылает образ молодой Пайтрис, верной спутницы и любимой женщины. Он не видит ее ссохшуюся кожу, ввалившиеся глаза и когти. Когда он смотрит на нее, он видит свою молодость, и ее, еще любящую и любимую, скачущую рядом с ним. И в Мариэльд он прежде всего видит жену своего друга, женщину, которую тоже любил.
— Я понимаю, о чем ты, Ольстер. Знаю, что будет тяжело.
— Поэтому, Филипп, мой тебе совет. Оставь это… Ты не сможешь проломить память старика Летэ. Пусть течение времени само раскроет планы Мариэльд. Мы все не без греха. Много ли ты знаешь о Горроне? А о Теорате? А обо мне? А ведь многие из нас, я уверен, были готовы в свое время перейти на сторону Теух — Летэ это понимает, поэтому и верит одной только Мариэльд из-за ее жертвы.
— Я не могу все бросить. Я чувствую острую необходимость разобраться. Мы родились в этом клане, Ольстер, и мы обязаны защищать его.
— Защищать клан… — Ольстер махнул рукой. — Признайся, на самом деле это все из-за мальчика, да? Право же, твои воспоминания о мертвом сыне Теодде, тот трагический случай, который произошел, когда ты только обратился в старейшину. Именно поэтому все так остро запечатлелось в твоем сознании. Но парню все равно, Филипп, он живет своей жизнью.
— Да, я знаю.
— Так отпусти его… Он пошел своей тропой. Пошел добровольно, пусть его и повели за руку, но он не препирался. Он сам вполз на лошадь и сам последовал за Мариэльд.
Граф устремил на товарища полный решимости взгляд.
— Ольстер, вы были связаны с Летэ после войны напрямую. Я прошу вас: попробуйте его убедить хотя бы выслушать меня. Я хочу испить Гейонеша и передать ему свою память.
— Понимаю, чего ты от меня хочешь. Я не дурак. Но он не увидит ничего в твоей памяти.
— Я видел силу демона, он говорил о Мариэльд.
— Летэ сам придумает ей оправдание, — горестно усмехнулся Ольстер. — Филипп, они, старейшие, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право, после двух-трех сотен лет уже хочется сдохнуть, все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, — цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за соломинку. Ибо друг для друга они напоминание, что все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?
— Правит, — вздохнул его собеседник.
— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?
И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого, а человеческого.
— Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, — качнул головой Ольстер. — Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за парня, раз уж дочери недолго осталось.
— Не каждый младенец доживает до зрелости.
— Но ты чувствуешь, что этот доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет другого.
— Время покажет, — холодно отрезал граф.
Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое низкое небо, вздохнув оттого, что такое небо пробудет над его головой в Филонеллоне весь чертов год.
— Что ж, мой друг, — проговорил он. — Ты ищешь поддержки. И я окажу ее, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы — и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву, ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.
— Ольстер, послушайте…
— Не пытайся меня переубедить, Филипп! Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.
— Хорошо, друг мой… — блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.
— Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, буквально чуть-чуть не дожив до передачи дара.
— Четыре? — Филипп помнил, что пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.
— О да, мальчик Феолноро, я подобрал его, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и удачно попав топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?
Граф смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил:
