— Да, не первое, — отозвался Ольстер на Хор’Афе. — Атаковали двумя ночами ранее полсотни голодных и охочих до наживы псов во главе с двумя шакалами, жаждущими нечто большее. Ох, тяжело, Филипп, очень тяжело стало в последнее время. Магия и демонический язык проникают сюда с Юга, и все больше людей сведущи в том, что мы не рождаемся бессмертными, а становимся ими.
Он тяжко вздохнул.
— Доселе я платил дань местному барону Бофровскому, как платил и его предкам. Но власть сменилась, и на эти земли пришли ученые люди с Юга. Предоставили свои услуги сначала барону, потом, с его ведома, и местному королю. Как обычно бывает, стоит узнать, что ценность можно прибрать к рукам, так сразу появляется много охочих до нее. Ко мне стали проникать поначалу засланцы, разнюхивающие, обыкновенный ли я вампир или нет. Затем, разузнав все у слуг, они перешли к более активным действиям.
Ольстер усмехнулся и пригладил рукавицей пышную огненную бороду.
— Звали меня сначала к барону, а когда молва дошла до дворца, то и к королю. Приглашали, мол, по-дружески. Затем требовали явиться в столицу по неуплате налогов, якобы для разъяснения. Дубоумы! А чуть погодя, Филипп, вломились ко мне посреди ночи два рыцаря, Олшор де Башелью и Жедрусзек де Башелью, с полусотней рубак. Они, дескать, местная власть, потребовали сначала громким словом, чтобы я пошел с ними, потом попытались силком утащить из дома. Моих тогда полегло с два десятка, но мы их почти всех забрали! Не стал я уже дожидаться, когда в мои владения явится целое королевское войско. Сам понимаешь…
— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?
— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно просил меня, чтобы я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервольфов. Те отчего-то осмелели, начали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю, а я все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.
И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил:
— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не на коне скакал, а конь на тебе. Да, стало быть, дела мировые!
И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств у него не было, лишь догадки. В противном случае не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и помог вытащить осевшую в лужу подводу. Наконец Ольстер осторожно заметил:
— Да, дружище, соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!
— Ольстер, боюсь, здесь не простая продажа дара.
— Отчего же? Я имел опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.
— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.
— И сколько же составляет ее годовой доход?
— Больше полумиллиона в даренах.
— О-хо-хо! — искренне удивился Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку: чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос, — воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла ветрами, корой, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты помнишь свою молодость?
— Не без этого, друг мой. Воспоминания о великой реке Брасо, рвущейся из гор в низовье, к моему поселению Алмасу, о разлитых лугах, о скачущих по воде кельпи, о поющих в камышах русалках. Как не помнить… Все стоит перед глазами, и в памяти образ свеж. Только протяни руку…
— И часто ты стал вспоминать прошлое, Филипп?
— Весьма.
