Однако у Юлиана не вышло поздравить Дзабанайю, потому что толпа закрутила их, увлекла за собой. Они поднялись по мраморным лестницам почти под самую крону черного платана, там нырнули в анфиладу залов, освещенную тысячами сильфовских ламп. По алым коврам, скрадывающим шаги, прошли один зал, второй, третий, четвертый, где уже рассаживались за столами мелкие чиновники. Пока не попали в самый большой — Королевский.
Королевский зал еще пустовал. Пустовали пока столы, предназначенные для святейшего Его Величества. Однако праздная толпа, следующая за Иллой, постепенно прибывала и прибывала. Консулы, их семьи, помощники консулов, высшие чиновники, родовитые военачальники, знатные прихлебатели у трона, мыслители — все рассаживались за столами в соответствии с иерархией. Этот зал был для них.
Все ждали короля и Флариэля с Бадбой, еще не считающихся полноценными мужем и женой, пока не свершится брачная ночь. Чуть погодя звонкий голос вестника оповестил о скором приходе правителей, и зал благосклонно загудел. Их приход — а все боялись, что они не явятся, — расценили как благую весть.
Запели медные трубы. Все затихли.
Впереди всех, в окружении церемониймейстеров, обслуги и охраны, шли правители Морнелий и Наурика. Оба они сверкали драгоценными камнями, парчой и золотом корон, венчающих их головы. Однако Морнелий шел и качался, и только опора в виде жены спасала его от падения. Он шел, щупая ногой пол. Его слепота откликнулась в теле слабостью, и король был худ, апатичен ко всему. Наурика же, по-зрелому красивая, улыбалась, как и подобает королеве: величественно и покровительственно.
За королевской парой, чуть поодаль, показались Флариэль и Бадба. Бадбу одели в золотое свадебное платье, и юная принцесса, привыкшая больше к шароварам и рубахам, теперь чувствовала себя неуютно. Она шла под руку с Флариэлем, который глядел на все вокруг так, как смотрел бы его отец, если бы убрали с его лица платок: со скукой. За молодым принцем и его принцессой, в чье чрево было вложено будущее Элейгии, шествовало еще четверо королевских детей: два мальчика и две девочки. После долгого бесплодного брака из-за череды выкидышей и мертворождения, когда все целители уже опустили руки, Наурика за короткие двенадцать лет подарила мужу пятерых детей: Флариэля, близнецов Итиля и Морнелия-младшего, затем двух девочек-погодок — Сигрину и малышку Аль. Малышке Аль было всего лишь четыре года, и она, веселая и милая, бежала вприпрыжку за сестрой и братьями. Ее темно-каштановые кудряшки уже выбились из прически, а милый ротик то и дело лепетал что-то. Аль была смугленькой: красивая кожа досталась ей от матери, рожденной в теплом Эгусе, но, в отличие от Наурики, девочка еще не задумывалась над ее отбеливанием.
Короля посадили за стол. Толпа затаила дыхание. Все ее взоры были прикованы к Морнелию, которому налили рубиновое вино, проверенное пятью веномансерами. В наступившей тишине он поднялся, обратил лицо в ту сторону, куда его, как куклу, повернули, и начал речь. В зале зазвучал его тусклый голос:
— Я приветствую вас, почтенные и достопочтенные… — едва ли не шептал Морнелий, водя слепыми глазами под платком. — Элейгия, наша Элейгия. Она родилась в 263 году. Тогда мой предок под благословением самого Прафиала возвел Элейскую крепость здесь, у основания черного платана.
Морнелий замолк. Все тоже молчали. От короля ждали мудрых слов, но вместо этого тот лишь стоял, качался, поддерживаемый под рукав привставшей женой. Наконец его перекошенный рот раскрылся, и, смахнув рукавом нить слюны, он продолжил:
— Элейгия в переводе с Хор’Афа означает… Она означает «Золото»… Мы — дети Прафиала. Мы — путеводная золотая звезда, за которой следуют другие земли. На нас смотрят, нам внемлют, нам молятся…
По залу прокатился доброжелательный гул. Все кивали, улыбаясь.
— А теперь, воссоединившись с огненными землями Фойреса, с великим Нор’Мастри… Кхм… Теперь мы обратимся горящей звездой и станем ближе к величию, как солнце, что светит над нами. И это солнце, то есть его свет… Он прольется на нас и осветит, даруя победы… Кхм…
Не договорив, а может, и договорив, но закончив так скоропалительно, Морнелий вдруг устало махнул рукой и рухнул назад в подушки на кресле, будто речь лишила его последних сил. Он вытер губы и стал медленно искать рукой ложку. Одобрительный гул прекратился. Все вокруг замолкли, ожидая от короля речи длиннее и пышнее, но в последние годы Морнелий сильно сдал. И двор, приученный к этикету, снова взорвался доброжелательными выкриками, свидетельствующими о красоте его слов.
Меж тем залы наполнили разговоры и музыка. Юлиан сидел по правую руку от Иллы, а по левую усадили посла Дзабанайю. Памятуя о показанном алом поясе, который сейчас прятался за роскошным мастрийским халатом, веномансер дождался, пока слуги разольют кому кровь, а кому вино, и обратился к другу:
— Дзаба… — позвал он.
— Да? — галантно улыбнулся посол.
— Что ж, прими мои поздравления.
