— Отчего же он несправедлив? Формула расчета налога выверена и зиждется на проценте от суммы недвижимости. А что касается консулата, то здесь я проводил расчеты по налогу на каждого консула отдельно, выводя свою формулу. Вороны подготовили мне список всех владений, выданных короной, Абесибо, в том числе и твоих. Насколько я ведаю, для тебя налог на войну — это жертва, но не губительная. Если только у тебя сейчас нет проблем с золотом, о которых ты умалчиваешь, и проблем с займами, о которых никто не знает…
Оба жестко переглянулись, словно встретившись, как противники, в мысленном сражении. А Илла продолжил, вкрадчиво и слегка насмешливо:
— До меня тут дошли слухи об одном якобы интересном трофее, которым торговали на Рабском просторе. Я слышал, его купил некто очень богатый, но купил тайно. Конечно, если учесть, что это за трофей, то при заключении союза с мастрийцами его нахождение здесь будет невозможным. Или он, или мастрийцы… Но, Абесибо, короне малоинтересны демонические баловства какой-нибудь богатой персоны, которая из-за своих неподъемных желаний даже закладывает земли банкам. Забывая, между прочим, что земли эти принадлежат короне…
В уголках губ Абесибо залегла деревянная улыбка. Где-то за деревьями заблестела гладь озера, и он остановился. Коснувшись щербатой коры платана, изрезанной глубокими бороздами, архимаг развернулся и медленно отправился в обратный путь.
Илла переглянулся со своим веномансером.
Видя, что разговор подходит к концу, он вскинул голову, чтобы полюбоваться сильфовскими фонарями, развешанными среди ветвей, и пошел к лагерю. Так они и шли рядом с архимагом, молча, пока тот вдруг не спросил:
— Ты снял ошейник со своего раба. Мне следует поздравить тебя с сыном? — Абесибо еще раз взглянул на отсутствие обода, чтобы убедиться.
— Всему свое время…
— Что ж, тогда я искренне рад, что ты получил свое, Илла. И рад, что король ценит тебя так высоко, что позволил обычному рабу стать Вестником… для своей королевы… — и Абесибо усмехнулся. — Что касается нашего любимого правителя, то он и вправду в глазах простого люда велик, а мы перед ними лишь слуги, которым суждено исполнять прихоти. Но он, кажется, из-за облаков в своих ногах уже не видит действительности, потому что то, что происходит, — это попрание всех норм здравого смысла. По возвращении во дворец я созову консулат!
— Твое право…
Два чиновника побрели по лесу, освещенному развешанными на ветвях фонарями, назад к лагерю. За ними шла молчаливая свита, от которой советник и архимаг при всем желании отказаться не могли. И, случись этот разговор один на один, возможно, все закончилось бы иначе, но сейчас каждый остался при своем мнении. Юлиан и сын архимага, Мартиан, сочувственно переглянулись. В глазах обоих читалось понимание, что консулы разошлись как дуэлянты, чтобы скрестить клинки уже на собрании.
Когда меж ветвей показался край лагеря и до всех донеслись пьяные возгласы отмечающих, Юлиан ненадолго отстал, обернувшись. Позже он постарается вернуться к озеру, но вернется без Латхуса, чтобы встретиться с Вериателью без лишних свидетелей.
— Прими мои поздравления… — шепнул вдруг Мартиан, который тоже очутился в хвосте вереницы и шел рядом.
Юлиан посмотрел на низкого, как все южане, но красиво сложенного мужчину, и кивнул с улыбкой.
— Принимаю. Благодарю.
— И Моэм высек искру из пальцев не с первого раза…
Попрощавшись знаменитой на весь Юг пословицей про терпение, которое обязательно вознаградится, Мартиан догнал своего отца, повернувшего налево к той части лагеря, где жил. А Юлиан, проводив взглядом семейство Наур, двинулся в шатер. Там старика Иллу омыли в большой ванне, воду для которой нагрел заклинанием Габелий, натерли мазями, и очень скоро он забылся целебным сном.
Юлиан брел под полной луной, разливавшей бледный свет на Пущу, заходя все дальше и дальше. Он прошел полянки, на которых танцевали суккубы. Уж только они пожелали завлечь его в свои дикие пляски, но он мотнул головой и вырвался из ручек, потянувшихся к нему. Впрочем, вырвался неохотно. Может быть, позже он вернется сюда, к этим жаждущим, похотливым взглядам, коих на его долю выпало немало, потому что он был строен, высок и весьма недурен лицом. Затем он миновал едва освещенные фонарями чащобы; оттуда доносились смех, шум, и Юлиан слышал шевеление сплетенных в страсти тел на свежей весенней траве. Кое-где сильфовские фонари все-таки выхватывали из мрака чью-либо наготу, оставляя лица во власти тени. Тогда ему вдруг живо представлялось, что также могли бы лежать и они с Вериателью, если бы та позволила увлечь себя, как тогда на берегу Сонного озера… Вериатель… Он ринулся мимо кустов, мимо украшенных лентами деревьев во тьму.
Прошел первое озеро, второе, потом звонкую речушку, текущую меж платанов.
