— Только коснитесь его пальцем! И я тотчас отправлю в Йефасу завещание! Клянусь! Клянусь на крови!
Филипп замер. Он сначала ухватился за щеку и побледнел, вперившись неверящим взглядом в дочь, которая смела угрожать ему. Затем злость разлилась на его лице краснотой, заходили желваки на его челюсти. Не выдержав, Йева отвернулась, разрыдалась еще пуще, прижала к себе дрожащего от страха Ройса и уперлась спиной в гобелен на стене — дальше отступать было некуда.
Но граф резко развернулся и вышел из зала наружу. Дверь, которой он хлопнул со зла, разлетелась в щепки. Каменная кладка у входной арки пошла трещинами и задрожала, как, казалось, задрожал и весь замок.
Вопил Ройс, рыдала Йева. Она гладила ребенка по лбу, целовала его в нос-картошку и тут же заливала его макушку слезами.
— Я люблю вас, папа, — шептала она, дрожа всем телом. — Люблю всем сердцем, как родного, хоть вы мне и неродной. Знаю, я у вас одна осталась… Простите, но я не могу… Никуда я его не отдам…
Меж тем Филипп сам вывел из денника своего коня, сам взнуздал, оседлал и вскочил в седло. Конь под ним хрипел, бил копытом и боялся хозяина. Перепуганная от криков гвардия тоже выводила своих лошадей, безо всякого приказа. Все опускали глаза и тряслись. В обоз спешно укладывали зерно. Замковые слуги продолжали прятаться в амбарах и на сеновале.
Из щелей двери пристройки выглядывали Роллан и Бавар, толкая друг друга. Роллан ткнул соседа в бок и что-то промычал, не имея возможности говорить.
— Нет, — был ответ Бавара. — Он не убил его.
Филипп послал коня рысью к воротам. В зловещей тишине спешно взбирались в седло гвардейцы. Они растянулись вереницей и догоняли уже покидающего Офуртгос графа. Йева глядела из-за порога, прижимала к себе дитя и плакала, понимая, что только что предала отца в его глазах.
Момо сидел на портновском столе и вдевал нить в иглу. А еще он качал ногой, отчего процесс шитья замедлялся.
А за окошком меж тем шумела весна. Ночью прошел сильный дождь. На скате крыши, которую мог видеть юноша, сидели бок о бок два щегла и пили из водоотводного желоба. Момо замер и залюбовался парой птиц, прервав на мгновение свою работу. А где-то там, думал он, среди лачуг, его ждала очередная его любовь, с которой он, не удержавшись, познакомился в облике северянина. Его Барбая, красавица с пухлыми, нежными губами и стройным станом. А он здесь шьет, как болван, чтобы снять эту чертову маговскую метку!
В дверь настойчиво постучали, и Момо от неожиданности подскочил. Он знал, кто явился к нему, но все равно до последнего надеялся, что когда-нибудь этого стука он не услышит. Вздохнув, он отложил иглу и откинул рубаху на стол — соседи-оборотни заказали ее ко дню Химейеса. Жаль, в этом году у Момо нет шанса отметить праздник пышно, как он хотел. А все из-за этого упыря, который сейчас стоял с другой стороны двери.
Юлиан приходил раз в две-три недели, иногда реже, и забирал большую долю того, что заработал Момо, оставляя тому подачки на еду. Причем приходил уже почти год.
Поначалу юноша думал, что быстро вернет триста пятьдесят пять серебряных, которые насчитал ему этот вымогатель. Но оказалось, что честным трудом заработать их много труднее. Недели тянулись, обращаясь в месяцы, и вот скоро уже снова лето, а Момо не вернул еще и четверти. Со временем его страх перед вампиром, который больше не угрожал и не скалился, стал иссякать. Будь Момо понятливее, он бы сообразил, что его стали больше опекать, нежели довлеть над ним, но он был еще юношей и потому видел в этом вампире скорее докучающую угрозу, которую следовало перетерпеть, чтобы дальше зажить нормально. Одно время ему хотелось просто убежать, переселившись в новый район. Однако его пугала невидимая метка. А вдруг он не сможет скрыться и демонологи обнаружат его по этой метке?
— Да иду я, иду… — вздохнул он.
Помявшись в надежде, что беда исчезнет сама собой, он почесал шею и распахнул прохудившуюся дверь. И тут же отшатнулся, когда мимо него прошел длинноногий Юлиан. Натянуто улыбнувшись, Момо наблюдал, как вампир сначала оглядел комнатушку, затем перевесился через подоконник и всмотрелся куда-то в начало улицы.
— Ну здравствуй, — наконец отошел от окна Юлиан. — Чего так мялся? Не хотел открывать?
— Ой, нет, да что вы, почтенный. Я всегда рад вам, как родной матушке!
Вспомнив, что мать мальчика была блудницей, Юлиан иронично вздернул бровь, но смолчал.
— Ну что же, Момо, чем порадуешь меня сегодня?
— Да вот, шью…
— Много заработал за две недели?
— Нет, — мрачно ответил Момо, а про себя подумал: «Жадный упырь». — Немного, пара серебряных. Но это уйдет на нитки, иголки, мел. А еще надо сатрийарайской шерсти докупить на жилетку соседу. В лавке у…
— Давай что есть.
Проклиная всю родню этого кровососа, Момо засеменил к сундуку, достал из его угла кошель, спрятанный под тряпьем, и только хотел открыть, но его уже забрал из рук Юлиан.
