А Момо уже задумался. Получается, он подарки ей покупал, а она вот как? Просто решила переехать и даже не пришла вновь, позабыв его и наплевав на чувства. И пока он лежал и раздумывал о девице, в его сознании вспыхнула доля признательности вампиру за спасение. Но тут же потухла. Момо прикрыл глаза под непрерывную болтовню травницы, которую было не остановить, и уснул с последней мыслью о том, что когда выздоровеет, то обязательно попробует найти ту девушку.
Он так и не догадался, что Юлиан, не веря его обещаниям, пошел за ним и следовал в тени до самого прилавка с яблоками. И не будь рядом этого «упыря», его бы без препятствий закололи враги Иллы Ралмантона, думая, что это его сын. Так бы и закончилась его история, история мимика, названного старухой в честь козы. Повзрослев, Момо будет часто вспоминать эти годы и удивляться — как же эгоистична молодость, зацикленная исключительно на своих чувствах. Ведь тогда он даже не поблагодарит Юлиана, уверенный, что вся вина лежит на его облике, хотя впоследствии будет искренне об этом сожалеть.
Аммовский лес нависал над тропой. Был он окутан мглой, дремуч и стар, как сам мир. Тропа непрерывно тянулась вдоль него и разделялась в одном месте. Прямо — к Торосу, направо — на восточные равнины, продуваемые сейчас ветрами, а влево — сквозь лес, по одноименному Лесному тракту. Здесь на перепутье стояла деревенька Лесохолмовка. А около нее, подле молельной поляны, где располагались утопленные в землю камни с выбитыми лицами Ямеса, разбили бивуак. Море огней от него колыхалось ковром в ночи, уходя далеко за горизонт.
Наступила середина весны, но на Дальнем Севере после заката землю еще укрывал иней. От этого глеофский караул, вышагивающий по окраине лагеря, кутался в теплые плащи и с тоской глядел на юг. Не дело это, ворчали глеофяне, что у Черной Найги уже все давно расцвело, а тут из зеленого только чертовы ели и мхи. В палатках бивуака собрались группы по интересам. Оттуда доносились пьяный хохот и визги девок, которые были вечными спутницами всех войск во все времена. Над самым крупным шатром, стоящим, будто пастырь над овцами, развевалось знамя Глеофа — коронованный меч на алом полотне. Рядом собралась многочисленная охрана.
Этой ночью в шатре заседал военный совет.
Внутри были десять господ, а также множество секретарей и слуг. Император Кристиан, уже захмелевший, хохотал, слушая доклад герцога Круа. Герцог же хмурился. Он ждал, пока мальчик уймет свою веселость, сделает глоток-два «Летардийского золотого» и вернется к делу. Ждали и все вокруг. Иногда кто-нибудь смотрел в противоположную от императора сторону стола, где сидел Белый Ворон, но потом тут же отводил взгляд. Не из неуважения, а скорее от страха.
— Няня, налей еще вина! — обратился Кристиан к воздушной, как перышко, старушке.
Та встала, покачала осуждающе головой и налила вина на донышке. Затем поднесла кубок, украшенный яхонтами. Кристиан выпил залпом. Платочком няня вытерла ему губы, с печалью вспоминая, как сильно изменился выращенный ей мальчик, когда пошел проститься с умирающим отцом-императором.
В тот день в Глеофе было студено. Зима буйствовала и пронизывала холодом весь Мечный замок. Тогда камины растопили во всех помещениях, чтобы хоть как-то согреться, и старик Авгусс II лежал под настеленными друг на друга тяжелыми одеялами, пропахший лекарствами и испражнениями. Тело его умирало, пестрея язвами, а сам он время от времени скашливал кровь на поднесенные слугами тряпочки.
— Умирает император! — говорили во дворце.
Няня Таля тогда прижимала к себе маленького Кристиана, гладила по мягким вихрам и целовала. Оставшись без матери, а теперь еще отца, Кристиан целыми днями плакал. Тонкий, бледный, взращенный за слюдяными окнами, расписанными молитвами Ямесу, он не знал, что такое зеленая трава, не знал, каково это — лежать под голубым небом. Домом ему были мрачные темные покои, где его заперли, пока совет из герцогов, графов и баронов решал, как рассудить власть, как убрать мальчишку с дороги.
В тот день замок окружила снежная завеса. По тихим залам прокатился грохот окованной железом обуви. В детскую комнату на женской половине замка вошли гвардия и придворные. Маленького Кристиана повели прощаться с отцом. Няня Таля, которая заменила ребенку и мать, и бабушку, хотела уж было последовать за всеми, но ее осадила стража.
— Только наследник! Это священное таинство передачи власти!
Но Кристиан тогда вцепился в няню такой сильной хваткой, завыл, как брошенный щенок, и зарыдал, что пришлось уступить: старушка сопроводила его до самой императорской опочивальни.
