Рюмин поступил на завод по рекомендации из Петербурга вскоре после забастовки и перед отъездом дал отцу слово впредь не заниматься «политикой». Но он был убежденным марксистом, понимал, что борьба между трудом и капиталом неизбежна, и считал, что в этой борьбе всякий честный человек должен быть на стороне пролетариата. Давно уже ему хотелось установить связь с местными социал-демократами, и Леон был первым человеком на заводе, в котором инженер Рюмин ясно почувствовал того, кого искал.
Пока Леон оформлялся на работу, прошел день.
После третьего гудка он пошел в доменный цех, чтобы встретиться с Ольгой. Она работала все там же, возле эстакад, и вместе с девчатами дробила на куски пепельно-серый известняк.
Вот она, запыленная, с бело-серым лицом, принесла с подругой на носилках несколько глыб известняка, опрокинула носилки возле серого барабана-дробилки и устало провела рукой по потному лбу.
Леон. взглянул на нее, на ее подруг, подумал: «Как мыши — все одинакового цвета. Тяжелая, нудная работа, а другой никто им не даст. Бабы».
Домой пошли вместе.
По заводу со всех концов к воротам устало, вразвалку шли рабочие. Возле ворот образовалась толпа. Леон и Ольга стали в стороне. Мимо них проходили знакомые, здоровались, некоторые многозначительно подмигивали и останавливались. Подошел Заяц, весело бросил:
— Ох, парень, узнает жинка — скандал будет. — Потом тихо спросил: — Смотришь силы пролетариата? Загоревались люди, как воды в рот набрали, молчат. Ты б им сказал что-нибудь.
— А криком делу не поможешь, язви его. Одни кричали, да шибко далеко очутились, — сказал дед Струков шутливым тоном.
— Ничего, дед, на войне не без урона.
— Известное дело, а только плохая война очень дорого обходится, парень. Так я говорю, Леон?
Леон ничего не ответил. Около него толпился всякий народ, и вступать в разговоры было небезопасно. Ольга заметила мастера Клюву, дернула Леона за рукав, и они направились к выходу.
— Лева, ты прямо как новичок. За тобой сейчас будут следить, а ты собрал вокруг себя толпу, — выговаривала ему Ольга, когда они отошли от завода.
Леон заговорил о матери Лавренева, о письме Полякова. Сзади послышались шаги. Леон оглянулся, за ними шел Заяц. Поровнявшись, он плутовато подмигнул и пошел рядом.
— Кхе… кхе… Опять вместе? Люблю смелых людей.
— Заяц, что ты льнешь к нам? — спросил Леон.
— Не бойся, не отобью, — ухмыльнулся Заяц и ускорил шаги.
Леон продолжал разговор с Ольгой и, рассказав о встрече с Ряшиным, заключил:
— Подождем Луку Матвеича, посоветуемся и будем готовить демонстрацию. Как твое мнение?
Ольге хотелось другого разговора — не о заводе, не о делах, и она вяло ответила:
— Дело неплохое.
Леон, почувствовав перемену в ее настроении, недовольно спросил:
— А ты что сразу стала такая кислая? Боишься, что Заяц насплетничает? Не обращай внимания.
Ольга тряхнула непокрытой головой, сердито сказала:
— Ты начал о деле, ну и продолжай. Не люблю, когда ты все предупреждаешь меня. — Сказала это, а сама подумала: «Уехать. Надо уехать от него подальше».
Леон опустил голову. Понятно было ему, что Ольга страдала из-за него, и хотелось ему приласкать ее и сказать что-нибудь ободряющее, радостное, но таких слов у него не нашлось.
Молча они взошли на бугор. От завода поднималась к облакам свинцовая муть дыма, далеко за поселком спускалась к земле и окутывала ее мглистым, седым туманом.
Леон подавил в себе тягостные чувства.
— Обойди сегодня несколько семей осужденных, посмотри, как они живут, а вечером зайди ко мне, — сказал он Ольге и зашагал в поселок.
Ольга постояла немного, проводила его тоскливым взглядом и медленно пошла в другую сторону.
— Уехать, завтра же уехать… — шептала она дрожаниями от обиды губами…
Домой Леон пришел невеселый.
«Не приняли», — решила Алена и затревожилась:
— Не поступил?
— Поступил.
Алена облегченно вздохнула.
— А чего же такой невеселый? Ждала, ждала его, а он хоть бы словечко ласковое сказал. — Она подошла к нему и обвила его шею полными загорелыми руками. — А я поливала огород и все поглядывала: думала, может ты придешь.
Когда стемнело, пришла Ольга и отдала Леону только что полученную от Полякова копию приговора губернского суда по делу Лавренева.
519.
Леон взял исписанный черными чернилами лист бумаги, стал торопливо читать приговор:
«Именем Его Императорского… Лавренева… к трем годам… Чурбачова… к двум… Горбунова… к одному году…»
Ольга начала рассказывать, что она видела в семьях осужденных.
— …Ну, соседи, которые работают, только и помогают, кто куском хлеба, кто картошки даст или на кружку молока детишкам, — закончила она и умолкла.
Леон, положив приговор на стол, задумчиво постукивал по нему пальцами. А Алена смотрела то на него, то на Ольгу строгими, ревнивыми глазами и думала: «Любит его Ольга, поэтому и делает все, что он поручает ей».
