Да, политические люди, революционеры, открыли ему, бывшему хуторскому парню, глаза на жизнь, и он может теперь смело смотреть вперед. Он знает причины несчастья простого народа и знает, что надо делать, чтобы изменить судьбу. И от сознания того, что и ему ведом теперь путь в другой мир, где не будет бедных и исчезнут угнетатели, что и он может помочь другим познать этот путь и готов первым подняться и пойти по нему до победы, у него росла уверенность в себе, в друзьях своих и еще более крепла вера в то дело, которому он решил посвятить свою жизнь. А сколько надо было перетерпеть, пережить, пока все стало на свое место? «Не сразу, не легко мы добьемся того, что нам надо, но мы этого добьемся все равно. Теперь мы-знаем, что и как надо делать», — думал Леон и крепче сжимал в руке книгу.
Он выпрямился во весь рост, поднял голову и еще тверже зашагал по дороге — большой, стремительный, собранный, и зарево домен освещало ему ночной путь, и земля, родная степь, вливала в грудь его новые могучие жизненные сшил.
В руках у него была книга Ленина.
Книга «Что делать?».
На квартире Степана Вострокнутова его поджидали Ткаченко и Ольга. Они уже приготовили шрифт, бумагу, краску, а Леона все не было.
— Должно, опять речкой идет. Набредет еще на какого-нибудь «рыбака» вроде Зайца, и тогда хоть возвращайся обратно, — забеспокоился Ткаченко и, грузно ступая по хате, подходил к окну и вслушивался в ночную тишину.
Леон подошел к хате неслышно и, найдя под крышей конец веревки, дернул за него, как было условлено, три раза подряд и два — немного погодя.
— Ты по-над речкой шел так долго? — спросил Ткаченко, встречая его.
— С такой книгой?.. Степью крюк сделал.
Типография была устроена в погребе-выходе. Тут было просторно, сухо. Каменный свод, покрытый землей и заваленный свежими кизяками, и две тяжелые двери делали голоса неслышными снаружи. Отдушина в потолке была сверху заткнута соломой, а снизу закрыта подушкой.
Листовки помог написать инженер Рюмин, с которым Леон сдружился. Они были составлены по работам Ленина и шли под номерами. Леон хотел выпустить первую листовку как можно скорее.
— «Черненький» смотрите лучше, друзья, — негромко предупредил он. — В тексте есть подчеркнутые слова и строки, — их надо обязательна набирать «черными» буквами.
— Не беспокойся, найдем, — тихо ответила Ольга.
Некоторое время работали молча, каждый делал свое дело.
Вот Ткаченко набрал фразу, хотел проверить ее, читая наоборот, но потом смазал шрифт краской, сделал оттиск на листке бумаги и прочитал:
— «Мы должны помнить, что борьба с правительством за отдельные требования, отвоевание отдельных уступок, это — только мелкие стачки с неприятелем, это — небольшие схватки на форпостах, а решительная схватка еще впереди…»
— Не может быть… «стычки»! — поправил Леон, взглянув в текст.
— Ольга, давай сюда «ы», а букву «а» положи на место.
— Живей, живей, товарищи, у нас не так много времени, — торопил Леон.
Ткаченко не терпелось скорее прочитывать то, что у него получается, и он немного погодя опять медленно читал возле лампы, на этот раз прямо с набора:
— «Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пробуждающегося пролетариата соединим со всеми силами русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что есть в России живого и честного».
— Хорошо! Именно — «взять эту крепость»… Живее набирайте, а то я свою половину скоро кончу, — торопил их Леон.
— Ну, ты прошел школу Луки Матвеича, куда мне за тобою угнаться? — сказал Ткаченко, и, помолчав, добавил: — Да и куда торопиться, выспаться еще успеем.
— Вы с Ольгой успеете, а мне сегодня, пожалуй, совсем спать не придется, — ответил Леон.
К полуночи листовка была отпечатана. Ткаченко и Ольга поделили отпечатанное поровну и разными путями ушли на завод.
Леон остался, чтобы отпечатать еще некоторое количество экземпляров для Александрова, на завод Юма, и вышел из погреба, когда солнце уже поднималось над горизонтом.
Степан, по хуторской привычке просыпавшийся рано, вышел во двор, когда Леон собирался уходить. Леон заговорил с ним о житейских делах:
— От бати что-то нет никаких вестей. Ты в хутор не собираешься? Впрочем, это глупый вопрос.
— Это не глупый вопрос, Игнатыч, — ответил Степан. — Для меня это очень даже важный вопрос… Хочу брать расчет.
— Что — тянет в Кундрючевку?
— Тянет. К земле. Как раз собирался с тобой говорить.
— Так ты же сеешь. Разве тут земля не такая?
— Не такая, Игнатыч. Все тут не такое — и земля, и трава, и речка. И даже воздух какой-то тяжелый и гнетет душу.
— Та-ак… — задумчиво протянул Леон. — Но ведь тебя лишили пая, выслали с хутора. Куда и зачем ты поедешь? Не понимаю.
— Заарендую у помещика соседнего десятин пять. Как-нибудь проживем, нам немного надо. А может, и пай возвернут: хочу в Черкасск лично к наказному поехать.
Леон не стал отговаривать Степана и только сказал:
