Ночью Леон от руки размножил приговор, а на следующий день в обеденный перерыв сел на опрокинутый ящик на площадке, возле своей лебедки, и стал наблюдать. Внизу, посредине цеха, меж опок, стояла группа рабочих. Ямовой, Степан Вострокнутов, читал им копию приговора. Вот к ним подошел мастер Клюва, взял у Степана лист. Рабочие смотрели на него и не расходились, ожидая, что будет дальше. Но Клюва вернул копию приговора Степану.
— Читай, читай им, это хорошее лекарство, — сказал он и направился в контору цеха, заложив руки назад.
А после гудка Леона позвали к начальнику цеха. «Ну и сволочь этот Клюва, — мысленно выругался Леон, — уже донес».
Рюмин встретил его кивком головы.
— Садитесь. Курите? — предложил он папиросы.
Леон сел на стул, закурил, ожидая, что будет дальше.
Некоторое время Рюмин молча смотрел на него с легкой улыбкой, неясной, но такой теплой, хорошей, как показалось Леону, какой улыбается знакомый не узнающему его старому приятелю.
Леон смотрел на начальника цеха спокойно и ждал его слов.
— Вот теперь я знаю, кто вы такой, Леон Дорохов, — сказал Рюмин. — Вы один из руководителей стачки.
«Далась тебе эта стачка», — подумал Леон и покачал головой:
— Мастер Клюва в каждом, кто не ставит ему магарыч, видит стачечника.
Рюмин вышел из-за стола, посмотрел, хорошо ли прикрыта дверь, и, подойдя к Леону, сказал:
— При чем тут мастер Клюва? Я затребовал из конторы старые расчетные ведомости и вот. тут, — он обернулся к столу и раскрыл папку, — против вашей фамилии, посмотрел на ваш почерк и вот на этот жирный крестик. Понимаете, что это значит?..
Леон устало поднялся со стула. «Агент? Не похоже… А что он меня допрашивает?» — с досадой подумал он и ответил:
— Леонид Константиныч, вы можете меня уволить, но…
— Это значит, — продолжал Рюмин, — что вам нельзя писать листовки своей рукой. — Он вынул из жилетного кармана и расправил перед глазами Леона копию приговора, а вслед за тем, видя растерянность и краску смущения на лице Леона, весело рассмеялся.
— Товарищ Дорохов, — серьезно заговорил он секунду спустя, — будем откровенны: я сам участник социал-демократических кружков Петербурга. Садитесь, я хочу поговорить с вами..
Леон, все еще не веря инженеру, спросил:
— Что было на Обуховском заводе, знаете?
— Стачка, перешедшая в баррикадную борьбу, — ответил Рюмин и продолжал — Я хорошо знаю Бабушкина, читал лекции рабочим Путиловского завода. Наконец и мой брат, начальник цеха на Путиловском, образованный марксист, и мы выступали вместе…
Ушел Леон, убежденный в том, что Рюмин его не обманывает.
Вечером Ольга и Ткаченко принесли Леону домой двести сорок рублей и сорок копеек, собранные среди рабочих в пользу семей, осужденных по делу Лавренева.
Леон присоединил к этим деньгам пять десятирублевых бумажек, врученных ему на эту цель инженером Рюминым.
Вечерами нависали над Югоринском лиловые сумерки, вспыхивали и разливались по небу огненные зори и долго светились над горизонтом золотистыми сполохами, и от них, как от пожара, розовели и трепетали степные дали.
И тогда еще сильнее цвели и пахли сады, еще яростней свистели и щелкали в садах соловьи, и далеко было слышно, как в степи, где-то в сочных медвяных травах, надрывно кричали перепела.
А на заводе величественно гудели и пылали домны, горели бесчисленные огни, и от них дрожала земля и расступался мрак. И таяли в могучем зареве, отступали в степь лиловые сумерки, и опять из тьмы выходили безмолвные рабочие поселки и алели на буграх залитые оранжевым светом хибарки.
Леон шел по проселочной дороге твердыми, крупными шагами, слушал степные шорохи и думал о хуторе, о своей прошлой жизни. Недалеко от дороги, низким, будто простуженным, голосом ударил перепел. Леон повел глазами в сторону. Кругом была высокая трава, и от нее веяло ночной прохладой. «Косить пора, а то перестоит», — подумал Леон по старой привычке. Впереди загорелось зарево и послышался отдаленный гул домен. И тотчас же мысли Леона вернулись к заводу. «Хорошо, что я попал на шахту, а потом на завод. Ничего я не увидел бы из Кундрючевки. Косил бы сейчас чужие травы, злился бы на судьбу, и прошла бы вся жизнь в нужде да горе. Или был бы помощником Загорулькина и атамана, заплыл бы жиром и потонул бы в нем. А теперь я — политический человек, член революционной рабочей партии. Теперь я знаю, почему так жил на хуторе и что нам делать, чтобы повернуть эту жизнь на другой путь. Вот что значит партия, рабочая жизнь, марксизм. Они открыли мне глаза на мир».
Новыми заботами жил теперь Леон, новые думы бередили его душу. Чувствовал он: ширятся, раздвигаются перед ним горизонты жизни, и мир, — большой, неведомый и такой запутанный прежде, — открывался перед ним все больше со всеми своими тайными силами, управляющими жизнью людей и доставляющими одним радость, другим — горе.
