— Я не знаю, кого вы имеете в виду, но считаю более полезным приводить слова виднейших деятелей нашего рабочего движения, — ответил Лука Матвеич. — Вот что говорит еще один из них по вашему адресу: «Вместо того, чтобы руководить стихийным движением, внедрить в массу социал-демократические идеалы и направить ее к нашей конечной цели, эта часть русских социал-демократов превратилась в слепое орудие самого движения… Она оказалась неспособной разъяснить рабочей массе конечную цель — социализм или хотя бы ближайшую цель — свержение самодержавия, и, что еще более печально, все это она считала бесполезным и даже — вредным. Она смотрела на русского рабочего, как на ребенка, и боялась запугать его такими смелыми идеями». Одним словом, все это вам, экономистам, не в бровь, а в глаз, товарищ Ряшин!.. Понятно, товарищи?
Ольга несмело сказала:
— Все понятно, товарищ Цыбуля. Непонятно одно: с какой целью Иван Павлыч морочит головы людям?
Ряшин заворочался под кустом, зашелестел листьями и сердито бросил Леону:
— Председательствующий, я прошу не позволять всяким девчонкам мешать деловому спору.
— Товарищ Ряшин, я прошу вас не оскорблять кружковцев, — ответил Леон.
— Безобразие! — возмущенно произнесла Ольга, — Он привык всех считать ниже себя, а тут…
Раздались недовольные голоса, шум. Щелоков встал, снял картуз и заявил:
— Верно сказал товарищ Цыбуля. Довольно считать нас детьми и поучать, как я должен кланяться хозяину и просить у него рукавицы. Они по-другому с нами разговаривают. Бесхлебнов вон без руки остался, а Лавренев — на каторге. А за что? Не согласен я бороться за пятачок. С властями надо бороться! За правду жизни рабочей идти!
— Дельная речь, язви его совсем, — оживился дед Струков. — И я, кажется, в скорости так говорить буду, а хоть и сейчас скажу: пора, пора, Иван Павлыч, в понятие брать, что оно и к чему и какую жизнь рабочему человеку желательно видеть хоть бы и впереди. — Рабочие покрыли слова деда Струнова одобрительными возгласами, и он еще более приободрился и заключил: — А потому так я понимаю: вожак — он должен вперед идти, указывать народу правильную дорогу, а ежели он сам позади всех тащится, то какая от него польза?
— Правильно, старина! — раздались голоса.
Ряшин не выдержал, встал и обратился ко всем:
— Разрешите мне высказать свое мнение…
Говорить на собраниях он умел и поэтому сразу начал с того, что высмеял Ольгу и деда Струкова, и тогда перешел к возражениям Луке Матвеичу. По отношению к Луке Матвеичу он был не особенно резок, скорее даже подчеркнуто вежлив. Однако и в самой этой вежливости сквозила тонкая издевка. «Умный противник и опытный полемист», — подумал Лука Матвеич, слушая его, и сказал Рюмину:
— Вам полезно было бы выступить, Леонид Константинович. Спор начинает принимать теоретический характер, а, кроме нас с вами, тут нет никого, кто мог бы полемизировать с Ряшиным.
— Вы и один справитесь, товарищ Цыбуля, — ответил Рюмин. — Но если нужно будет, я выступлю.
— Зовите меня просто Лукой Матвеичем.
— Да уж так принято — называть по кличке.
А Ряшин говорил, все более оживляясь:
— …Социалистическое сознание нельзя преподавать, как урок. Оно приходит в массы в процессе борьбы, а не прежде ее. Мы боремся не потому, что знаем, куда и к чему приведет нас эта борьба в будущем. Условия самой жизни, наше материальное положение берут нас за горло, потому мы и боремся. И не случайно Маркс говорит, что именно материальное положение является родоначальником сознания, а не наоборот. И как бы на страницах уважаемой «Искры» или «Борьбы», из которой товарищ Цыбуля приводил тут выдержки, ни старались привить рабочему сознание необходимости восстать против существующего капиталистического строя и самодержавия, никакой борьбы и восстания не получится, если рабочий сыт и одет…
— Не перевирайте, товарищ Ряшин! — сказал инженер Рюмин. — Вы напрасно ссылаетесь на Карла Маркса. Известное положение «бытие определяет сознание» имеет в виду сознание как философскую категорию, как вообще мышление, а не как социалистическую идеологию. И кто же, как не Маркс и Энгельс, сделал больше, чтобы привить рабочему классу именно сознание необходимости применить революционное насилие против буржуазии?
Ряшин спокойно выслушал Рюмина, но не ответил ему, и продолжал:
— Да, в первой общезаводской стачке мы потерпели поражение. Но рабочие теперь знают, что такое массовое выступление и что оно могло бы дать, будь оно целеустремленно, а не разрозненно. И я уверен: произойдет новая стачка, — рабочие уже не допустят, чтобы их требования к хозяину остались без ответа. То есть и сознание, и сама жизнь пролетариата подымутся на следующую ступень. Так обстоит дело на практике. И нас, практиков…
— И вас, практиков, — перебил Леон, — будет вести по этим ступенькам жизнь? То есть вы будете тянуться в хвосте рабочих, как тут верно говорил дед Струков?
Но Ряшин и это замечание оставил без ответа и продолжал свое:
