— Леон, я продумал все. Заявляю официально, а ты передай Цыбуле: я отказываюсь защищать позиции экономистов и считаю все положения искровцев правильными. Массовку я буду готовить вместе с вами.
Он ни о чем не просил, ничего не требовал и ушел, не сказав больше ни слова, а Леон стоял и думал: верить ему или нет? Но не верить не было оснований, и Леон сообщил о заявлении Ряшина Луке Матвеичу.
На заседании комитета Ряшин повторил свое заявление и остался одним из руководителей югоринской организации РСДРП в качестве товарища председателя комитета. С этого дня все силы югоринской организации Лука Матвеич направил на то, чтобы хорошо подготовить и провести массовку.
Массовая сходка рабочих была назначена на воскресенье, когда казаки должны были уехать на осмотр лошадей, а в субботу вечером к Дороховым неожиданно приехал Яшка. Он был в белом шерстяном костюме и в соломенной шляпе, в руках у него была дорогая трость с золотым вензелем: «Я. 3.». Поздоровавшись, он положил трость на сундук, рядом с ней — шляпу, осмотрелся, пригладил черные усики и, достав коробку с папиросами, предложил Леону:
— Закуривай.
Потом подошел к этажерке, задумчиво посмотрел на книги и молча сел на стул.
Леон курил и исподлобья наблюдал за ним. Понял он: не в духе Яшка и, видимо, приехал неспроста.
— Да-а… Квартира у вас не того, неказистая, — сказал Яшка, осматривая комнату, и вдруг спросил — Власти не тревожат?
— Пока нет, — ответил Леон.
— Пока… А ты как, сестра, привыкла к такой жизни? — поднял Яшка на Алену темные, усталые глаза.
Алена взглянула на него, хмурого, чем-то недовольного.
— Привыкла… А ты к своей все еще привыкнуть не можешь?
Яшка помолчал, затем сдержанно и внешне спокойно поинтересовался, как живет Оксана.
— Ничего вам не пишет? Не была у вас?
— Не пишет и не была, — ответил Леон.
— И мне не пишет, — тихо проговорил Яшка. — Как в воду канула. Может, замуж вышла? Не пойму.
Теперь Леон понял, почему он такой мрачный, но ему было сейчас не до него, и он стал собираться уходить.
— Ты останешься ночевать, Яков?
— Да. А ты что, — уходишь?
— Ухожу.
— Ну, завтра потолкуем… Сестра, покорми меня… сутки не ел по-домашнему. — Яшка вяло встал со стула и начал мыть руки.
Когда Леон ушел, он сел обедать и, бросив взгляд на горку, спросил:
— Вина нет?
— Нет.
— Жаль… Что у тебя с Леоном-то было?
— Что было, то прошло, — неохотно ответила Алена.
— А я думал предложить тебе переехать ко мне.
— Андрея осчастливить думал? — Алена бросила на брата сердитый взгляд.
Яшка тоже неприязненно взглянул на нее, полную, подурневшую, и ответил:
— Что ж теперь думать. Тебя уж осчастливил Леон — вот-вот рассыплешься, я смотрю… Эх, Аленка, Аленка! — Ой выдохнул из груди воздух, как из мехов, и стал жаловаться на свою жизнь, на Оксану, на ее родных.
— Никому не стало дела до меня. Все забыли и меня и мои добрые дела, — уныло закончил он. — Ехал вот к вам, как к своим, к родным, посоветоваться хотел, а Леон даже ушел из дому. Как же, дела у него неотложные!
— Да, у него дела.
— А по-моему, это у него Ольга называется «делом»!
— Врешь, — не от души говоришь!
— Ну и дура!
Алена вспыхнула.
— Слушай, Яков, если ты в гости приехал, — дрожащим от негодования голосом проговорила она, — милости просим. Но в мою семейную жизнь ты не лезь. Я знаю: Оксана тебе нужна, а она от тебя улетела. Так лови ее сам, а меня в это дело не вмешивай.
Яшка, как на пружинах, резко повернулся к ней.
— А-а, сам? А почему ты сама не устраивала свою жизнь? Почему я должен был устраивать свадьбу? Тогда я нужен был?
— И без тебя как-нибудь обошлись бы, — высокомерно ответила Алена, убирая со стола.
— Врешь, не обошлись бы! — Яшка вертелся на стуле, то и дело оборачиваясь к Алене, ходившей по комнате.
Алена, вытирая тарелку, подошла к нему и гневно сказала:
— Ты… зачем приехал? Жизнь мою рушить? Так я могу тебе показать, где бог, а где порог.
Яшка встал, выпрямился.
— Девчонка, баба ты после этого! Леон твой два раза променял тебя. На политику — раз, на Ольгу — два. А ты будешь указывать мне на порог? Мужу указывай, через какой порог он должен переступать. Его поучай, а не меня. Эх, голова еловая! Брата, родного брата, она выгоняет и верит мужу — крамольнику! Да он против нас всех идет, он и в грош нас не ценит! А ты так со мной…
Алена села на кровать и опустила голову, а Яшка ходил по комнате, и ему хотелось взять топор и разнести и убогую хату эту, и этажерку с книгами, и очаг — все, чтобы и следа не осталось.
Ночь перед массовкой Леон и другие члены комитета провели кто где, а на рассвете разными путями пошли за город, к Камышовой балке.
Утро было ясное, безветренное. В чистом, бирюзово-синем небе играли и весело щебетали ласточки, молчаливо парили коршуны. Над бугром, над подернутой утренним туманом степью вставало солнце, сверкающее, ослепительно красное, и туман расступался перед ним и покидал землю, курясь, как дым, и уходя в поднебесье. На деревьях, на траве и цветах, словно застывшие, горели и дрожали крупные росинки.
