— Ты! Девка!.. Да я душу из тебя выпотрошу за такие слова! Бросай его немедленно, иначе… — Он не договорил и, оттолкнув ее, быстро зашагал по дороге.
Алена опустила голову и медленно пошла домой.
Так, в чистом поле, и расстались они, чужие друг другу.
А через три дня в Югоринск приехали встревоженные Нефед Мироныч и Игнат Сысоич. Ни Леона, ни Алены они дома не застали и уныло посмотрели друг другу в глаза.
— А они не того, сват, не дай бог, а?
— Да не должно, сват. А там бог их знает.
И оба, присев на завалинке, умолкли.
Часа через два пришли Леон и Алена.
— Слава богу, насилу дождалися, — облегченно вздохнул Нефед Мироныч.
— Хотел со сватом всю водку попить, да ваше счастье: вовремя подоспели, — оживился Игнат Сысоич и повел расспросы. Нефед Мироныч тоже торопился узнать, как живут молодые, и Леон не знал, кому отвечать.
— Да вы хоть по очереди, что ли. Как горохом засыпали, — смеялся он.
— А ты вот своих наплоди детишек, сынок, а тогда узнаешь, каково оно бывает родительскому сердцу, — оправдывался Нефед Мироныч.
— Вот же, вот и я про это, сынок, — вторил ему Игнат Сысоич. — Родители мы, детки, потому и не терпится поскорее узнать все, чтоб в спокойствие прийти.
Когда сели за стол и выпили по рюмке, Нефед Мироныч виновато спросил:
— Этот поблуда, Яшка, был у вас?
Леон переглянулся с Аленой, и оба поняли причину внезапного приезда родителей.
— Приезжал, — ответил Леон.
— Так… И чего он тут болтал вам?
— Наказывал мне, чтоб я… — начала Алена и запнулась.
— Говори, говори, дочка, чего ж теперь, — приободрил ее Игнат Сысоич.
— …чтоб я бросила Леву, — еле вымолвила она, глотая слезы.
— Угу. Дельные речи вел, су-укин сын, — выругался Нефед Мироныч. — Это, значит, священный брак расторгать?
Некоторое время все молчали. Наконец Нефед Мироныч налил всем по рюмке и тихо, с необычной для него ласковостью сказал:
— Вот что я хочу вам посоветовать: если он явится еще раз, гоните его в три шеи. Это я вам велю, отец. А то и по морде ему, Леон… Он и у нас был. Выгнал я его… Как волк бешеный, перешерстил все, су-упоста-ат!
— И, скажи, как у него язык повернулся говорить такое. Это ж каким человеком надо быть! — сокрушался Игнат Сысоич.
— Сатаной, сват, быть надо.
Весь вечер только и разговору было об этом. Леону подходило время уходить на явочную квартиру, в рабочих поселках после массовки и демонстрации опять начались обыски и аресты, но неудобно было оставить стариков, и он сидел и беспокойно поглядывал на часы.
— Давайте, отцы, сыграю я вам что-нибудь, — предложил он, чтобы прекратить разговоры о его жизни, и, взяв гармонь, заиграл грустную песню. Алена тревожно взглянула на него, но он склонил голову над гармонью и не видал ни Алены, ни отцов. Грустно, тяжело было у него на душе, а отчего — он и сам не знал.
Гармонь тоскливо пела:
Сильно подвыпивший Нефед Мироныч опустил большую, уже посеребрившуюся сединой голову и так сидел, заложив руки подмышки и не шевелясь. «Разлучники собираются… — думал он. — Да такой антихрист, как Яшка, чего доброго сделает ли — не знаю, а худое сам нечистый сует ему в руку».
Молча сидел и Игнат Сысоич, и у него проступали слезы обиды за сына, за Алену — за все.
Неожиданно в дверь забарабанили. Леон бросил гармонь на кровать, вышел в коридор и, спросив: «Кто?», открыл дверь и спрятался за нею. В комнату вошли казаки. Алена побледнела, хотела выбежать в коридор, но казаки ее не пустили.
Во дворе послышались голоса: «А-а, сволочь, убегти хотел?»
В комнату вошли еще три казака и ввели Леона со скрученными назад руками.
В день, когда пришла тревожная телеграмма из Югоринска, Чургин получил диплом штейгера. Тепло расставшись с заведующим школой штейгеров, он вышел на улицу и направился домой. Настроение у него было приподнятое, хотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью, но вокруг никого из знакомых не было, и он поспешил домой. Вспомнилось ему, как когда-то он окончил четырехклассное городское училище, как с гордостью показывал приятелям отца похвальное свидетельство, и они говорили ему: «Молодец, Илюшка! Докажи им, что из нашего брата, из шахтеров, тоже ученые люди могут выйти!» Отец мечтал о той поре, когда у сына его на фуражке засверкают бронзовые молоточки и его будут величать по имени и отчеству. И вот его зовут по имени и отчеству, и на фуражке у него — бронзовые молоточки…
Дома Варя передала ему телеграмму из Югоринска. В ней условным языком сообщалось об аресте Леона, Ряшина, Ткаченко и Ольги. На следующий день курьерским поездом Чургин приехал в Югоринск.
Тихо войдя в комнату, он остановился у порога, снял фуражку. Возле печки горестно сидел на корточках Игнат Сысоич и чадил цыгаркой. На кровати, обняв подушку, плакала Алена, возле нее сидела Дементьевна. На окнах, на этажерке в беспорядке лежали книги, тетради, журналы «Вокруг света», «Нива», на столе — пятна от пролитых чернил.
