– Ваши методы, товарищ капитан, не отвечают специфике нашей работы… – Майор не повышал голоса. Но в нем звучала такая неодолимая сила, что в кабинете повисла мертвая тишина.
– Рядовой Аникин? – вдруг спросил майор. Вопрос его был настолько неожиданным, что все трое обрели ошеломленный вид – и Андрей, и допрашивавшие его.
– Так точно… – растерянно прохрипел Андрей и с опаской, словно ожидая очередного удара, глянул на майора. «Не может быть!»
– Зенитную батарею противника зафиксировал в деревне, где сестра Акулины живет?
– Так точно… Акулины…
Андрей кивал, не веря, что все это происходит на самом деле.
– Она и одежду тебе дала? Взамен гимнастерки?
– Да… так точно… Взамен… чтобы жандармам не попался.
– Вот что, капитан… – Майор повернулся к капитану и старшине. У тех был такой вид, словно обоим одновременно под дых поддали. – Документы рядового Аникина переведите в отдел «окруженцев». Был в плену, бежал, сам пробивался к нашим… Оформляйте по приказу «Ни шагу назад!». Формирование штрафной роты заканчивается через неделю. Должны успеть. Ест вопросы?
– Но товарищ майор…
– Выполнять…
Майор развернулся и вышел из кабинета.
Но у Андрея перед глазами еще долго стояло его лицо. Лицо усатого, которого он встретил на хуторе у Акулины.
С раннего утра арестантская рота занималась «уборкой». Номера с 10-го по 20-й отправили на правый фланг, а заминировано оказалось слева. У Отто порядковый номер 14. Сегодня ему повезло. На левом фланге подорвались уже три номера. Двоих – в клочья, а одному оторвало обе ноги. Еще минут пять он выкрикивал нечеловеческим голосом какую-то жуткую смесь матерной брани с молитвой. Ротный предложил саперам помочь раненому. Но они замотали головой. У них свое подчинение, а лезть на заминированную нейтральную полосу дураков нет.
Тогда командир роты Людвигсдорф взял винтовку у конвоира и, тщательно прицелившись, заставил несчастного замолчать. Метров с двухсот. Не зря Клаус говорит, что их командир – отличный охотник.
Выстрел получился хоть куда, но только, возвращая винтовку, Людвигсдорф громко произнес: «Шайзе!» Он с утра был не в духе. Еще бы, кому понравится третий день подряд ходить на «уборку». Так лагерное начальство называло зачистку нейтральной полосы от трупов. Но из пяти арестантских рот, входивших в состав особого подразделения, на «нейтралку» чаще других гоняли именно пятую. Ту самую, в которую попал Отто. «И чего вас именно тут собралось, доходяг недоделанных?..» – вслух сокрушался надзиратель Клаус, ударами приклада заставляя подняться упавшего во время перехода в колонне. Упавшим был Крегер. Он совсем отощал, но, хуже того, совсем потерял тягу к жизни. Третьи сутки, как он стал заговариваться. Все норовит со своей Хелен выяснить отношения, все что-то ей доказывает, а то вдруг начнет трястись от рыданий. Только плач у него выходил бесслезный. Обезвоживание… Хорошо еще, часто шел дождь. Этим арестанты и спасались, запасая впрок дождевую воду… А Крегеру в это утро не повезло. Да и раньше все поняли, что он не жилец.
Крегер упал почти возле лагеря, метрах в трехстах от проволочного заграждения. Клаус трижды приказывал ему подняться. Об этом Отто сказал Дирк. Уже потом, на «нейтралке». Отто не видел, что произошло, он брел впереди колонны. Он только слышал выстрел.
– Три раза приказал… – словно пытаясь найти оправдание случившемуся, твердил Дирк. – А Крегер… известно, что… Не выполнил приказ.
Известно, что… Командир был не в духе. Штаб третий раз подряд отправляет его роту на «уборку». В этом можно усмотреть скрытое недовольство его командованием. Командир вне себя, он срывается по пустякам на подчиненных – конвоирах и надзирателях. А унтеры вымещают незаслуженную, на их справедливый взгляд, обиду на арестантах. Унтерфельдфебелю Клаусу утром хорошенько досталось от ротного. Вот он и выпустил пар на Крегере. Теперь успокоится. По крайней мере, до обеда. Хотя слово это в лагере условное, оно совершенно не означает того, что должно означать.
«Обедом» надсмотрщики именуют время с полудня до двадцати минут первого. Время, когда арестантам разрешается передохнуть. Кормить их будут только вечером, перед построением. Хотя «ужином» назвать эту кормежку тоже язык не поворачивается. Тонкий ломоть хлеба и похлебка из разваренной костной муки. Дирк говорит, что это рыбные кости. Ему даже чудится запах рыбы, когда он вдыхает подымающуюся из миски вместе с паром вонь. А Отто не чудится ничего, он просто ощущает, как горячая жидкость согревает его пустые кишки.
Так происходит на ужин. А в «обед» они по приказу просто садятся на том месте, где их застал полдень и сидят двадцать минут, с подведенными от голода животами. Нельзя ни ходить, ни лежать. Бывает, что кто-то не выдерживает и ложится. Нарушение карается одинаково: «неисполнение приказа»…
